Саша Фишер – Пионерский гамбит (страница 27)
— Зла не хватает, — Мамонов сплюнул. — Хорошо было в пятом классе. Нравится кто-то — за косичку дернул. Не нравится — оплеуху отвесил. А сейчас и за косички нельзя, и оплеухи нельзя. Будто за один год все взяло и изменилось.
Он с силой запустил камушек в кусты. Захлопали крылья какой-то вспугнутой птицы.
— Пойдешь на совет дружины? — спросил он.
— А куда я денусь с подводной лодки? — я пожал плечами.
— Ну, мало ли... С тихого часа сюда вот сбежал.
— До города километров сто. Ну убегу, и что? Попутку ловить? А дальше? Мать на Черном Море, отец... Ну, в общем, некуда там.
— Парни думают, что это ты шашки поджег, — сказал Мамонов. — Олежа так хотел, чтобы его сценку все увидели, что устроившего это сразу зачислил в личные враги. Он хороший парень, но совсем еще пацан, как его брательник младший.
— Орете, как эти самые, — куст зашевелился, пропуская к беседке Чичерину. В руках она держала книжку. Ту же самую, которая была у нее в автобусе.
— Еще не дочитала? — хмыкнул я, кивая на книгу.
— С собой взяла, чтобы вопросов дурацких не задавали, — язвительно отозвалась Цицерона. — Я часто так на тихий час сбегаю, все уже привыкли, никто даже не удивился.
— Ты тоже не веришь, что это я?
— Вера, Крамской, это для бабушек, которые в церковь молиться ходят, — с ноткой назидания проговорила Цицерона. — А лично мне эта история кажется нелогичной. Ты новенький, для чего тебе срывать мероприятие? И вроде не дурак, чтобы потом в своем рюкзаке серные шашки хранить.
— Логично, — согласился я.
— Бойкот этот дурацкий придумали, не разобравшись, — Цицерона положила книжку на скамейку.
— А сюда ты зачем пришла? Меня морально поддержать? — я криво ухмыльнулся.
— Вот еще! — фыркнула Чичерина. — Моральная поддержка нужна тому, у кого совесть не чиста. Твоя мораль сама справится. Но я — за справедливость. Я считаю, что наказывать нужно виновного, а не случайного человека, который под горячую руку попал.
— Но за бойкот проголосовала? — поддел я.
— Так было быстрее, — Цицерона поморщилась. — Иначе бы он просто промурыжил бы нас до самого обеда.
— Интересный способ борьбы с системой, — сказал я.
— По-твоему, надо было развести демагогию на полдня? — Цицерона приподняла бровь.
— Да ладно, не обижайся, — примирительно сказал я. — Но сюда-то ты зачем пришла? Ты ведь меня искала, верно? Или просто шла почитать в любимую беседку, а тут занято?
— Тебя искала, — Цицерона кивнула.
— Зачем?
— Поговорить.
— Ну... хорошо. Вот он я, давай разговаривать. И, кстати, спасибо тебе.
— За что? Я вроде уже сказала, что не собираюсь тебя морально поддерживать!
— За то, что ты за справедливость, конечно, — пришлось сделать над собой некоторое усилие, чтобы не улыбнуться. Потому что лицо Цицероны было очень серьезным. — Так уж получилось, что твое стремление к справедливости приносит мне определенную выгоду, поскольку я не виновен. Вот за это и благодарю.
Она посмотрела на меня, прищурившись. Не знаю, что пыталась разглядеть. Сарказм? Или просвечивала мой мозг на предмет того, виновен я на самом деле или нет?
— Кто мог тебя подставить? — спросила она.
— Илья спрашивал то же самое, — я пожал плечами. — Ребят, я в лагере всего-то три дня. Еще не успел обзавестись врагами или друзьями. Скорее всего, мой рюкзак выбрали именно поэтому. Но сделал это кто-то, кого вы хорошо знаете.
— Никаких обысков Аннушка не проводила, — Цицерона задумчиво прикусила губу. — Значит кто-то ей на тебя указал. Тот же самый, кто и сунул тебе в рюкзак эту мерзость.
— Очевидно, — я покивал. — Ты не видела, кто к ней заходил?
— Я улизнула почти сразу, как только Прохоров отвлекся, — Цицерона дернула плечом. — Надо поговорить с Кузиным, он там руководил всем этим звездорезом.
— Лучше у Аникиной, — подал голос Мамонов. — Кузин был так занят, что мог ничего вокруг не замечать. А она точно крутилась рядом.
— Кстати, Мамонов, хотела тебе сказать, что приятно удивлена, — Цицерона склонила голову, разглядывая лицо Мамонова будто в первый раз. — Я думала, ты тупой.
— Ах ты фу-ты-ну-ты, какой комплимент! — фыркнул Мамонов. — Я прямо сейчас описаюсь от умиления.
— Нет, Мамонов, я совершенно серьезно, — Цицерона не обратила на его выпад никакого внимания. — Все прошлые годы ты производил впечатление недалекого и агрессивного человека. Договориться с которым невозможно. Или ты только сейчас повзрослел, или все эти годы носил маску.
— Ах, сударыня, позвольте мне оставить эти сведения в тайне, — Мамонов изобразил галантный поклон, не поднимаясь со скамейки. Снял с головы воображаемую шляпу и отвел ее в сторону. Так низко, что если бы на шляпе было перо, оно обязательно бы испачкалось в пыли на полу.
— Мне кажется, что пока мы не узнаем, зачем это было делать, мы так и будем топтаться на месте, — сказал я. — Даже если Аникина сейчас скажет, что к Аннушке заходил, нампример Сидоров, то потом этот же самый Сидоров скажет, что это не он, что он понятия не имеет, о чем мы вообще говорим.
— Мы говорим, Крамской, — сказала Цицерона. — С тобой никто разговаривать не будет.
— Ах, да, бойкот... — я вздохнул. — Ну хорошо хоть не за темную проголосовали.
— Телесные у нас не практикуют, — сказала Цицерона. — Хотя мне иногда кажется, что зря. И что в некоторых случаях выпороть публично было бы куда доходчивее, чем вести долгие разговоры.
— Меня отец порол, не помогло, — Мамонов ухмыльнулся.
— Так это дома, — дернула плечом Цицерона. — А вот представь, что за выбитое стекло тебя ведут не в детскую комнату милиции, а на школьный двор. Снимают с тебя прилюдно штаны и бьют при всех по голой жопе. Это же даже звучит по-разному. Тот пацан из седьмого «Б», который состоит на учете в детской комнате милиции. Или тот пацан, кого при всех по жопе отхлестали.
— Ты, главное, никому этих идей не рассказывай, — произнес Мамонов смеющимся голосом.
— А тебе-то чего уже переживать? Тебе больше детская комната милиции не полагается...
Развесистый куст снова зашевелился, и выпустил из своих зеленых объятий еще одного человека. Увидев ее, я по-настоящему обрадовался. Елена Евгеньевна. Надеюсь, она тоже думает, что я невиновен.
Она как будто в нерешительности замерла на пороге беседки. Поправила пионерский галстук. Коснулась комсомольского значка. Пригладила непослушную прядь волос.
— Вы знаете, что нарушаете распорядок дня пионерского лагеря? — сказала она, посмотрев на каждого из нас по очереди.
Глава 16
— Елена Евгеньевна, ну и к чему это лицемерие? — спросила Чичерина. — Дневной сон нужен маленьким детям, а не нам. Мы не шумим, никому не мешаем, никто нас не видит.
— То есть, ты считаешь, что правила не для тебя написаны, Чичерина? — с каменным лицом спросила вожатая. — Ты исключительная и особенная, поэтому можно их не соблюдать?
— Вы же понимаете, что я имела в виду, Елена Евгеньевна, — Цицерона посмотрела на вожатую исподлобья.
— Я понимаю сейчас только то, что на твою сознательность рассчитывать нельзя, — отрезала вожатая. — Мамонов, Чичерина, Крамской, немедленно вернитесь в отряд и займите свои кровати!
— Как скажете, Елена Евгеньевна, — Цицерона дернула плечом. — Мне сначала показалось, что вы не такая, как Анна Сергеевна. Жаль, что я ошиблась.
— Мне тоже много чего сначала показалось, Чичерина, — голос вожатой стал ледяным. На меня она не смотрела.
Цицерона встала со скамейки и шагнула из беседки мимо вожатой. Мамонов глянул на меня и тоже встал.
— Простите, Елена Евгеньевна, — сказал он без тени вины в голосе. — Мы больше не будем.
Я остался сидеть.
— Крамской, тебе нужно особое приглашение или как? — спросила вожатая, все еще не глядя на меня.
— Можно с вами поговорить, Елена Евгеньевна? — спросил я.
— Мы прекрасно сможем поговорить на совете дружины, — вожатая отвернулась и шагнула наружу.
— Елена Евгеньевна, я этого не делал, — сказал я. — Доказать я этого не могу, накажут, значит накажут. Но хочу, чтобы вы знали, что я ни при чем.
— Хотелось бы тебе верить, Крамской, — вздохнула она, провожая взглядом исчезающую за кустом спину Мамонова.
— Так поверьте, — я пожал плечами. — Мне даже хотелось бы, чтобы это был я. Ведь это не означало бы, что в отряде есть не только тот, кто сделал это, но и обманщик, который захотел и смог свалить вину на другого человека.