Ах, от чтенья сих консервов
Горе нашим головам!
Не хватает бедных нервов.
И чутье трещит по швам.
Переполненная память топит мысли в вихре слов…
Даже критики устали разрубать пуды узлов.
Всю читательскую лигу
Опросите: кто сейчас
Перечитывает книгу.
Как когда-то… много раз?
Перечтите, если сотни быстрой очереди ждут!
Написали — значит, надо. Уважайте всякий труд!
Можно ль в тысячном гареме
Всех красавиц полюбить?
Нет, нельзя. Зато со всеми
Можно мило пошалить.
Кто «Онегина» сегодня прочитает наизусть?
Рукавишников торопит «том двадцатый». Смех
и грусть!
Кто меня за эти строки
Митрофаном назовет.
Понял соль их так глубоко,
Как хотя бы… кашалот.
Нам легко… Что будет дальше? Будут вместо городов
Неразрезанною массой мокнуть штабели томов.
ДРУГ-ЧИТАТЕЛЬ
(Этюд)
Он проснулся, повернулся —
Заскрипел матрас пружинный.
Зачадил фитиль лампадки, день в окно стучаться стал.
Он проснулся, потянулся
И с презрительною миной
Стал читать, очки надевши, сатирический журнал.
Роем жутких привидений
По стенам блуждают тени.
Ходит маятник и стуком заполняет тишину…
За страницею страница —
Рот улыбкою кривится.
А уста невольно шепчут: «Ай да хлопцы! Ну и ну!..»
Вдруг он вздрогнул, полный гнева:
Всемогущий Магадэва!
Неужели?.. В самом деле!.. Полюбуйтесь!.. Вот скандал!
В неприкрашенной натуре
В листовой карикатуре
На странице предпоследней сам себя он увидал.
(Нигилисты-журналисты,
Хулиганы-портретисты!
Вы, бросающие камни, разве вы не без греха?)
В теплом стеганом халате
Безмятежно на кровати
Сладко дремлет обыватель, обрастая шерстью мха.
В глубине его алькова
Поясной портрет Баркова,
Под рукой на этажерке пестрых книг солидный ряд:
Сонник с ярмарки Ирбитской,
Десять книг madame Вербицкой
И великий, многоликий, неизменный сыщик Нат!..
Вновь скрипит матрас пружинный…
И с усмешкою звериной
Он с постели, возмущенный, огорченный, злобный встал
И на корточках, у печки.
На вонючей сальной свечке
Жжет, томимый острой местью, сатирический журнал!
ЗАСТОЛЬНАЯ
(Отнюдь не для алкоголиков)
В эту ночь оставим книги.
Сдвинем стулья в крепкий круг: