Саша Алтайская – Код милосердия (страница 2)
А твоя бабочка — это знак. К деньгам. Или к несварению.
Не заставляй меня говорить про бассейн — иди уже и окунись! Я знаю, ты умеешь!
Семен Аркадьевич обреченно махнул рукой, бабочка оскорбленно вспорхнула, и инцидент сочли исчерпанным.
Пляж медленно пустел. Уставшие тела брели кто к кафе, кто к прохладным номерам отелей, унося на коже микроскопические золотые блестки песка.
Через какое-то время после посещения бабочкой отдыхающих началось тихое, неотвратимое действо.
В кресле автобуса, уронив голову на плечо, дремал грузный немец. Его печень давно превратилась в труху, изъеденная десятилетиями дешевого шнапса и пива. Она стала рыхлой, как губка.
Бабочка, пролетавшая мимо него 4 часа назад, коснулась его лба еще на пляже, и сейчас, на крутом повороте, когда автобус тряхнуло на выбоине, внутри него что-то оборвалось, и ему резко стало плохо. Он вдруг захрипел, стал задыхаться, выпучив остекленевшие глаза. Руки, еще минуту назад спокойно лежавшие на коленях, вцепились в ворот футболки, сминая дорогую ткань. Он пытался втянуть воздух, но легкие отказались служить. Из горла вырвался лишь глухой клекот, и его большое тело обмякло, превратившись в бесформенный, стремительно остывающий груз.
Ближе к ночи трагедия повторилась на втором этаже отеля.
Ален сидел в ротанговом кресле на балконе и любовался ночным пейзажем. Море дышало ровно и спокойно, а луна заливала всё вокруг серебристым сиянием.
Он ещё не знал, что больше никогда не обнимет Луизу и никогда не вдохнет запах ее волос... Он просто получал удовольствие от созерцания этой ночи.
Луиза принимала ванну, слушая песню «Golden Slumbers» Битлз.
Маккартни убаюкивал её, обещая золотые сны, и этот ласковый обман был последней насмешкой судьбы.
Её сердце остановилось мгновенно.
Не было ни агонии, ни хрипа, ни судорожных попыток уцепиться за край ванны. Просто лопнула туго натянутая струна. Сердце остановилось мгновенно, обратившись в холодный, гладкий камень.
Тело стало медленно оседать под воду, пока пена не накрыла её целиком. А музыка продолжала играть, и Пол всё так же мягко просил разбудить его, когда всё закончится, не зная, что будить уже некому.
Пожилой человек — японский турист — после прикосновения бабочки просидел в кресле до утра с абсолютно безмятежной улыбкой на лице, так и не дождавшись рассвета.
Кто из этих двух десятков счастливцев доживал свои последние часы, оставалось великой тайной самой природы. Но счетчик обратного времени для них уже был запущен. Райскому острову предстояло прочесть завтрашние сухие сводки новостей об «обширных инфарктах» и «трагических случайностях», так и не узнав, что все они были лишь эхом одного беззвучного прикосновения золотых крыльев.
Кира и Иван заняли столик у самого края. Официант принес им на широком банановом листе их ужин — дары ночного моря. Это был не просто заказ, а настоящее жертвоприношение стихии: гора алых королевских креветок, хищно вскинувших усы; раскрытые, истекающие перламутровой слезой устрицы на колотом льду; и лобстер, чья раскаленная докрасна броня блестела от растопленного чесночного масла.
Иван набросился на еду с первобытной, почти пугающей жадностью. Для него этот ужин был актом восстановления плоти, отнятой долгими перелетами и суетой.
Кира же ела как птичка.
Она сидела на краю бамбукового стула, подобрав под себя одну ногу.
Ее тонкие пальцы лишь изредка, словно в нерешительности, касались стола. Она подносила к губам пустую раковину устрицы, медленно проводила по ее перламутровым, соленым краям кончиком языка, вбирая лишь каплю океана.
Она могла полчаса очищать одну креветку, оставляя на тарелке нетронутой почти всю плоть, и крошечными глотками цедить ледяную воду. Иногда Кира вовсе замирала, устремив невидящий взгляд на черную, дышащую бездну воды...
После ужина, когда первобытный, животный голод Ивана был утолен, они взяли чайник терпкого, почти чёрного от заварки пуэра.
Иван разломил свежий, ещё тёплый круассан и протянул Кире.
Она приняла его обеими ладонями, словно величайшую драгоценность. Они ели эту сдобу, пили чай и молчали. Им не нужны были слова. Они смотрели друг на друга поверх фарфоровых чашек, и в её синих зрачках Иван видел отражение своего собственного, всё ещё бушующего восторга.
Тропическая ночь не спала. Она дышала густым, пряным ароматом орхидей, а в распахнутое окно врывался мерный гул прибоя. Внутри же бушевала иная стихия — слепая, первобытная страсть.
Болезнь, много дней державшая Киру в своих липких объятиях, вдруг отступила. Словно насытившийся хищник, она затаилась в дальнем углу хижины, бросив свою измученную жертву на произвол судьбы. И в эту подаренную передышку, в хрупкое, почти прозрачное тело девушки, хлынула сама жизнь.
Кровь, еще утром вязкая и холодная, теперь текла по венам расплавленным золотом, стучала в висках набатом, пьянила сильнее молодого вина.
Его руки на ее плечах были не просто прикосновением — они были якорем, единственной твердью в этом плавящемся от неистовства мире.
Иван пил ее дыхание, а она в ответ вбирала в себя его соленый пот и жар, становясь с ним единым целым, пульсирующим сгустком плоти. Простыни, еще недавно казавшиеся ледяными, теперь жгли кожу.
Стук их сердец сливался в один рваный, оглушительный ритм, отсчитывающий последние мгновения украденного рая.
Для них не существовало ни прошлого, ни будущего — только этот миг, в котором не было ни боли, ни страха.
А потом наступила тишина, наполненная прерывистым, постепенно обретающим ритм дыханием.
Кира лежала на его плече, вслушиваясь в успокаивающийся гул океана, и чувствовала, как по виску медленно, почти лениво скатывается капля влаги. Она не знала, ее ли это слеза, его ли пот или просто ночная роса, пробравшаяся сквозь москитную сетку.
Кира знала всем своим нутром, что болезнь обязательно вернется — она лишь взяла тайм-аут, затаилась до рассвета.
Но сейчас это не имело никакого значения. Мир сжался до размера их сплетённых пальцев, и в этой крошечной вселенной они ощущали себя бессмертными. Счастье — яркое, оглушительное и почти непереносимое — поддерживало их, не давая свинцовой тени болезни коснуться её разгорячённого лба.
А потом… потом наступило утро.
Солнце на Бали врывается в комнату без стука, нахально, резко, заливая всё ослепительным золотым светом.
Кира стояла у старого, чуть мутного зеркала. В одной руке — деревянная расческа, а другой она машинально наматывала на палец влажную после душа прядь светлых волос. Она сонно щурилась на солнце, а её влажные волосы пахли кокосовым шампунем и чем-то неуловимо родным.
Сзади подошел Ив. Он не сказал ни слова. Просто подошел вплотную, и она почувствовала его всем телом. Его горячие ладони легли ей на талию, притягивая к себе, и он крепко, но бережно обнял её.
Они смотрелись в это старое зеркало и улыбались.
Впереди — она: с чуть припухшими от поцелуев губами и сонной, абсолютно счастливой улыбкой.
А за её плечом — он, с растрепанной челкой и с легкой щетиной.
Иногда люди в отражении выглядят как два отдельных человека. Просто парень и девушка.
А они… они смотрелись в зеркало, и там было единое целое. Неразлучное.
Они дышали в унисон, как один живой организм. Одно огромное сердце на двоих, которое гнало по венам одну и ту же раскаленную кровь.
Они представляли собой не просто красивую пару. Они были настоящим шедевром, достойным восхищения!
В их отражении не было ни грамма фальши, ни капли вчерашней усталости — только чистая, настоящая любовь.
Ив уткнулся носом в её макушку, вдыхая запах её волос, и тихо фыркнул ей в ухо, отчего по её спине побежали самые приятные в мире мурашки:
— Доброе утро, моя вкусная плюшечка.
— Доброе, — прошептала она, не отрывая взгляда от их общего отражения.
— Мы с тобой сейчас просто взорвем это зеркало. Оно не выдержит столько счастья, — сказал Иван.
И они оба тихо рассмеялись, глядя на самих себя. Им не нужно было слов, клятв или громких признаний. Всё, что нужно было знать этому миру, уже было написано прямо на их лицах в этом зеркале: они вместе. Они — одно целое. И это навсегда.
Но вечность обманчива. Она хрупка, как первый осенний лёд.
Кира вдруг качнулась, словно подрубленный стебель. Зеркало пошло рябью, искажая их счастливые силуэты до гротескной карикатуры. Её пальцы разжались, выпуская деревянную спинку щетки, которая беззвучно упала на мягкий ковер.
— Ив... — выдохнула она, цепляясь слабеющими пальцами за его предплечья. Голос был чужим, хриплым шепотом утопающей.
— Ив, что со мной? Я не понимаю...
Слова вязли в воздухе. Опора исчезла, растворилась без следа. Ноги предательски подкосились, превращаясь в беспомощную глину, отказываясь служить своей хозяйке. Одним резким, отчаянным движением он развернул её к себе, принимая всю тяжесть падающего тела. Прижал к груди, сомкнув руки в стальной замок, не давая ей опуститься на пол, пытаясь удержать эту уходящую жизнь собственными руками. Его сердце билось о её ребра пойманной птицей, крича изо всех сил, но звук терялся в тишине комнаты.
Она подняла голову. Её глаза — два глубоких синих омута, в которых он всегда безнадежно тонул, — оказались прямо напротив его глаз. Но это больше не был взгляд его Киры. В них бился короткий, рваный вопрос, мольба о помощи, которую невозможно высказать. А затем зрачки начали расширяться, жадно поглощая остатки света. Жизнь покидала их медленно, тягучими каплями стекленеющей смолы. Блеск угасал, сменяясь мутной, неподвижной пленкой. Взгляд мертвел, обращаясь в холодный, равнодушный хрусталь.