Сари Лада – Слой (страница 3)
Ярослав ответил честно.
— Пока не знаю точно. Есть несколько моделей: муниципальное финансирование как городская инфраструктура, частичная самоокупаемость через продажу данных переработчикам, корпоративные партнёрства с производителями упаковки — им выгодно знать, что происходит с их материалом.
— «Пока не знаю» — это не ответ на финансовый вопрос, — сказала Вера Михайловна. Без агрессии. Просто констатация.
— Знаю. Но «пока не знаю» точнее, чем уверенная цифра, которую я выдумаю прямо сейчас.
Небольшая пауза. Геннадий Борисович чуть улыбнулся — краем.
— Честно, — сказал он.
— Не очень практично, — ответила Вера Михайловна. Но что-то записала.
* * *
Потом заговорил Геннадий Борисович.
Он говорил хорошо — так, как говорят люди, которые умеют поддерживать проект и одновременно давить на него, и делать это так, чтобы это ощущалось как помощь.
— Ярослав, я верю в концепцию. Мы все видим, куда движется рынок, мы понимаем, что «ЗАСЛОН-СРЕДА» должна занять место, пока оно есть. Но у меня вопрос практический: шесть месяцев — реально?
— Пилот — реально. Один район, десять узлов, базовая аналитика.
— Десять узлов за шесть месяцев с командой в три человека.
— Плюс производство — мы отдаём на аутсорс корпус и механику, внутри делаем электронику и софт сами.
Геннадий Борисович смотрел на него с выражением, которое Ярослав уже научился читать: это не сомнение в нём лично, это сомнение в том, что любой человек сделает то, что обещает, когда время начнёт давить.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Десять узлов, шесть месяцев. Если пилот показывает измеримый результат — расширяем. Если нет — честно говорим: не получилось, закрываем без стыда.
Это было справедливо. Ярослав кивнул.
* * *
Потом заговорил Константин.
Он не задавал вопросов. Он сделал то, чего Ярослав от него не ожидал: он рассказал историю.
— В девяносто восьмом году, — начал Константин, — мы сдавали комплекс для одного заказчика. Не буду уточнять, кому и что. Система была хорошая, мы в ней были уверены. Сдали, передали, уехали. Через полгода — звонок: система работает, но операторы её не используют. Включают в ручной режим и работают по старому. Не потому что не умеют. Умеют. Просто не доверяют.
Он помолчал.
— Мы тогда ещё год потратили на то, чтобы понять: проблема была не в системе. Проблема была в том, что мы не объяснили людям, как она думает. Они не понимали её логику — и поэтому не доверяли. Хорошая система, которой не доверяют, — это просто дорогое оборудование.
Он посмотрел на Ярослава.
— Ты думал об этом?
— Думал, — сказал Ярослав. — Поэтому интерфейс узла строится на объяснении, а не только на результате. Он показывает, что делает и почему — до того, как сделает. Человек видит процесс, прежде чем механизм срабатывает. Это разница между автоматом и системой, которой доверяют.
Константин кивнул. Один раз, медленно.
— Посмотрим.
Больше он не сказал ничего.
* * *
Решение приняли за семь минут.
Пилот одобрен. Бюджет — меньше запрошенного на двадцать три процента, что Ярослав принял молча: он просил с запасом именно потому, что знал, что срежут. Срок — шесть месяцев. Команда — три человека плюс возможность привлечь одного стажёра от технического университета.
Геннадий Борисович закрыл ноутбук, встал, пожал Ярославу руку. Вера Михайловна ушла первой, уже читая что-то в телефоне. Константин задержался на секунду у двери, посмотрел на Ярослава — не оценивающе, скорее как смотрят на что-то, о чём ещё не вынесли суждения — и вышел.
Ярослав остался один в «Аквамарине».
На столе стоял его бумажный стаканчик — почти нетронутый: он забыл пить кофе.
* * *
Он сидел минут пять.
Не потому что устал. Потому что хотел поймать момент до того, как он растворится в следующем — в списке задач, в письмах, в звонке подрядчику по корпусам.
Совещание прошло хорошо. Это объективно. Проект одобрили, деньги дали, срок поставили разумный. Геннадий Борисович — союзник, Константин — как минимум не противник, Вера Михайловна — честный скептик, что лучше нечестного энтузиаста.
Но что-то не отпускало.
Он говорил о узлах, об алгоритмах, о точности распознавания, о данных. Он говорил о системе как об устройстве. И они это купили — потому что устройство понятно, устройство можно посчитать, устройство можно сдать через шесть месяцев и измерить.
Но то, что он хотел построить — не устройство.
Он хотел построить момент, в который человек смотрит на бутылку в своих руках и думает о ней иначе, чем думал вчера. Не потому что прочитал статью или посмотрел документальный фильм. А потому что увидел это во дворе своего дома, сам, своими руками опустил бутылку в узел и увидел, что с ней происходит.
Это нельзя было продать на совещании.
Это можно было только построить и показать.
Он открыл блокнот и написал это. Потом поставил под этим вопросительный знак. Потом зачеркнул вопросительный знак и написал снова — уже без него.
* * *
В коридоре его догнал Константин.
Это было неожиданно — Константин не из тех людей, которые догоняют в коридоре.
— Ты слышал про «Ленинец»? — спросил он без предисловий.
Ярослав кивнул. Историческое ядро «ЗАСЛОНа» выросло из советского завода «Ленинец» — это знал каждый в холдинге.
— Я там начинал, — сказал Константин. — В восемьдесят девятом. Тогда всё менялось, никто не понимал, что будет дальше. Многие уходили. Я остался — не потому что боялся уйти. Потому что думал: если такие, как я, уйдут, кто будет делать то, что мы умеем делать?
Ярослав слушал. Константин говорил медленно, как человек, который не привык говорить о себе и поэтому выбирает каждое слово.
— Ты уходил из оборонки по той же логике? — спросил он. — Только наоборот?
Ярослав подумал секунду.
— Примерно.
— Понятно. — Константин помолчал. — Люди — это самый непредсказуемый элемент в любой системе. Ты это знаешь?
— Знаю.
— Нет, — сказал Константин спокойно. — Пока не знаешь. Узнаешь в процессе.
Он кивнул и пошёл по коридору. Ярослав смотрел ему вслед.
* * *
Вечером он сидел на кухне с блокнотом.
Оля ушла восемь месяцев назад — из этой же квартиры, с этой же кухни. Теперь на столе стояла одна кружка, не две, и это была та мелкая арифметика потери, к которой он так и не привык.