Сара Зеттел – Наследие чародея (страница 90)
Императрица медленно выпрямилась, и взгляд ее стал холоднее льда. Несмотря ни на что, сознание своего титула и своей власти не покинуло Медеан.
— Ты не должен разговаривать со мной в таком тоне.
— А я буду, — упрямо ответил Калами. — Я буду говорить вам, что ваша империя висит на волоске и вы сами готовы разорвать его ! — Он недоуменно всплеснул руками: — Как вы можете все еще доверять ей? Что она вообще сделала для того, чтобы заслужить ваше доверие?!
— Ее кровь…
Калами больше не мог этого слышать. Ни за что! Ни слова больше!
— Да она просто ублюдок, незаконнорожденная дочь человека, которого вы убили тридцать лет назад!
— Я его не убивала! — взвизгнула Медеан попятившись. — Он добровольно отдал свою жизнь за Изавальту!
Злобное ликование охватило Калами.
— Это ты его убила! Ты позволила ему погибнуть, потому что сама была неспособна на самопожертвование Вышемиры! — Он шагнул к Медеан. Она была такой маленькой и бледной под всеми своими роскошными одеждами. Она дрожала от тяжести царского одеяния, от тяжести своего бремени, которое столько лет хотела с себя снять и в то же время цеплялась за него с упорством, которое по капле вытягивало из нее жизнь. — Ты доверяешь той крови, которая всю жизнь нашептывала Бриджит, что ее отец погиб из-за твоей трусости!
— Нет! — вскрикнула Медеан, взбегая по ступенькам, словно хотела возвыситься над жестокой правдой.
— Она была в Землях Смерти и Духов, — продолжал Калами, шаг за шагом поднимаясь на помост. Она не будет больше смотреть на него сверху вниз. Никогда! Он сказал правду, и ей придется с этим смириться. Она признается себе и ему в том, что совершила на самом деле и кем в действительности является Бриджит. — Она видела призраки своих родителей. Неужели ты настолько глупа, что можешь считать ее своим другом?
— Я не убивала Аваназия! — Этот вопль разнесся по залу с такой силой, словно Медеан хотела раздробить этим звуком каменные стены.
— Ты сделала это. — Калами стоял лицом к лицу с императрицей, как будто она была простой служанкой, разряженной для маскарада. — И если ты не выгонишь дочь Аваназия из дворца, то поплатишься жизнью за свою трусость.
Медеан била дрожь. Она так тряслась, что позвякивали ключи у нее на поясе. Казалось, она вот-вот развалится на части.
— Ты знаешь, что я говорю правду, — жестко сказал Калами. — И знаешь, что другого выхода у тебя нет.
Медеан открыла рот, словно не решаясь что-то сказать, и он подошел ближе, предвкушая ее капитуляцию, готовясь насладиться местью.
Но вместо этого императрица закричала:
— Стража! Стража!
В ту же секунду двери с грохотом распахнулись, в зал ворвались солдаты Чадека, окружили Калами и взяли оружие наизготовку. Он не успел даже спуститься с помоста, чтобы соблюсти приличия, и теперь только дисциплинированность удерживала стражников у подножия ступеней.
— Уведите лорда-чародея, — приказала Медеан, отступая назад, пока не осела на трон. — И посадите под замок. Я пришлю за ним позже.
Глаза Калами застлала красная пелена. Его бросало то в жар, то в холод, и ему пришлось сжать зубы, чтобы не дать своей ярости выплеснуться в присутствии посторонних.
— Лорд-чародей, — окликнул его Чадек, — вы позволите?
— Я, как всегда, буду ожидать ваших приказов, Ваше Величество.
Медеан не удостоила его взглядом.
Калами улыбнулся и позволил стражникам окружить и увести себя.
Но спокойствие его длилось недолго — до той минуты, когда двери Большого зала закрылись и солдаты Чадека повели его через вестибюль к двери слева, за которой находился Топазовый зал. Калами было прекрасно известно, что оттуда лестница спускалась вниз, в подземные камеры.
— Чадек! — жарко зашептал Калами капитану. — Чадек, заприте меня в моей комнате.
Капитан не только ничего не ответил, но даже не повернул головы. Да и с какой стати? Чадек симпатизировал Калами и его положению. Он тоже с большим трудом достиг своего чина и попал в дворцовую стражу, несмотря на то что имя деда выдавало его происхождение. Но он был верен своим клятвам, а Калами обвинялся в попытке отравления императора. Чадек с легкостью мог отрубить ему голову по первому же слову императрицы.
Слуги распахнули двери в Топазовый зал, без стеснения глазея на Калами, которого под конвоем провели внутрь.
— Чадек, это просто новая уловка Ананды. Она обманула дочь Аваназия.
Чадек в ответ и глазом не моргнул. Топот тяжелых сапог отдавался эхом от бледно-желтых оштукатуренных стен, отделанных камнями, которые и дали залу название.
— Чадек, пожалуйста! Вы же слышали: члены Совета не говорили, что я совершил какое-то преступление. Вам было приказано только держать меня взаперти. Ее Величество ведь не уточняла, где именно.
Судя по легкому румянцу, окрасившему щеки Чадека, он все же слушал Калами.
— Здесь нет больше чародеев, Чадек, а Ее Величество в серьезной опасности. Если ты запрешь меня в темнице, она погибнет.
Калами все же пришлось произнести слова, которых он надеялся избежать:
— Ради нашей дружбы, Чадек. Умоляю!
Конвой завернул за угол, вынуждая Калами повернуть тоже. Перед ними выросла лестница: вверх вели ступени с затейливыми мраморными перилами, вниз — с простыми деревянными.
Чадек повернул снова, и вся процессия направилась вверх — на императорский этаж, а оттуда — к апартаментам лорда-чародея.
Когда они наконец остановились перед дверью в комнаты Калами, Чадек протянул руку ладонью вверх. Калами знал, что это означает, и отдал ему ключ. Чадек отпер дверь и приказал одному из сержантов войти в комнату вместе с ним. Калами покорно ждал, пока они вернут к жизни потухший огонь в очаге и обыщут комнату.
— Впустите его, — наконец произнес Чадек.
Стражники расступились, позволив Калами войти в свою комнату. Сержант тут же удалился, а Чадек задержался еще на секунду и посмотрел Калами в глаза.
— Ради нашей дружбы, — тихо сказал он. — Если ты нарушишь слово, я отыщу тебя хоть на краю земли.
— Я понял, — ответил Калами.
Чадек ничего не сказал, просто вышел из комнаты и запер за собой дверь. Что же это он, подумал Калами с горькой усмешкой, не вернул ключ? Хотя на это он и не надеялся. Чадек и без того пошел на огромный риск. Любой из его солдат мог теперь донести на него и получить повышение.
Однако сейчас на сантименты нет времени. Сейчас самое главное — понять. Все планы рушатся самым ужасающим образом, и с этим надо срочно что-то делать. Он должен понять, в чем ошибся, чего не предусмотрел.
Калами вытащил из-под рубашки кожаный мешочек, с которым никогда не расставался. Из него он достал узкую ленту, связанную на медных и серебряных спицах из пряжи всех цветов радуги. Он поцеловал ленту и подышал на нее, перед тем как прижать к глазам — сначала к правому, затем к левому.
После этого на дальней стене комнаты он разглядел полку, которая была прибита так высоко, что даже самый долговязый человек мог пройти под ней, не догадавшись о ее существовании. По краю полки змеился орнамент — такой же, как на вязаной ленте, а сверху стояли четыре дубовых сундука, обитых серебром.
Калами забрался на кресло, потянулся за одним из сундуков, крайним слева, и водрузил его на письменный стол. Затем он отпер его с помощью ключа, извлеченного из того же мешочка. В сундуке хранились сотни пергаментных свитков: в основном заметки, карты и случайные наблюдения. Ничего такого, что можно было бы вменить ему в вину в том случае, если бы кто-нибудь обнаружил эти свитки. Здесь были только личные записи. Однако некоторые из них содержали весьма полезные наблюдения.
Калами порылся в сундуке, вытащил оттуда один из свитков и, развязав зеленую ленту, расправил пергамент на столе. На пожелтевшей коже был кропотливо выведен узор из различных символов, соединенных между собой прямыми линиями, которые, в свою очередь, соединялись кривыми, образовывавшими круги, полукружья и огромные овалы.
Каждый раз при виде этой схемы Калами вспоминал тот день, да он впервые увидел нечто подобное. Это случилось, когда он мальчишкой сидел в лачуге со стенами из осыпающегося камня и покрытой мхом крышей. В комнате было бы совсем темно, если бы не маленькое пятно света от горевшей бледно-оранжевым пламенем свечи. От старика, сидевшего рядом, несло рыбой и давно не мытым телом, и маленький Вэлин боялся его куда больше, чем темноты.
— Вот это, — прошамкал старик гнилыми зубами, — сделал твой пра-пра-пра-прадед.
На земляном полу он развернул пергаментный свиток — такой старый, что по нему невозможно было определить, какому животному принадлежала когда-то эта шкура. На обратной стороне поблекшими чернилами были нарисованы звезды, планеты и другие символы, соединенные пунктирными линиями.