Сара Зеттел – Наследие чародея (страница 103)

Осенью, во время одной из своих прогулок по дому, Калами обнаружил в подвале несколько мотков веревки, аккуратно развешанных на крючках. Перед отъездом он повесил рядом еще один моток, надеясь, что там его не заметят. Слуга-недоумок сам принес ему эту веревку вместе со снастями, и на глазах у ничего не подозревавшей Бриджит Калами вплел в нее волосы из ее гребешка и свою кровь. Бриджит поверила, что это просто очередная снасть, нуждающаяся в починке перед отплытием в Изавальту. Скрученная из пеньки, белой шелковой нити и волшебства, эта веревка годилась для самых разных целей. Теперь Калами извлек ее из темного подвала и, держа в обеих руках, подошел к Медеан.

Она все еще не вышла из оцепенения, но к лицу уже прилила кровь, и стало заметно, как поднимается и опускается под ворохом одеял ее грудь. Скоро она очнется. Конечно, проще всего было бы оставить ее в этом холоде насовсем. Но если Медеан будет чересчур слаба, она может умереть, прежде чем он получит от нее то, что ему нужно, а этого Калами не мог допустить.

Зажав в одной руке нож, другой он откинул одеяла. Медеан шевельнулась и застонала, но быстро затихла вновь. Калами принялся методично кромсать ножом ее одежду: мантию, корсаж, рукава, сорочки, юбки, нижние юбки, белье — до тех пор пока Медеан не осталась лежать обнаженной на подстилке из императорских тряпок. Если на ее одежде и были какие-то защитные заклинания, то теперь они исчезли, улетели в глухую зиму, и их не вернуть. Калами скривился от отвращения при виде нагого старческого тела. Вспомнив великолепные формы Лисицы, он поспешил снова прикрыть Медеан одеялом.

Затем Калами пододвинул к кушетке скамеечку для ног, сел на нее и постарался внутренне приготовиться к той страшной тяжести, которая всегда наваливалась на него, когда он колдовал в этом мире. Он пропустил веревку между пальцев, поцеловал, подышал на нее и открыл свою душу.

В синем-синем море

Есть остров, где на взгорье…

— бормотал он, обвязывая один конец веревки вокруг шеи Медеан. Он проверил, не слишком ли плотно завязан узел. Не хватало только удушить ее. Рано еще.

Древо древнее стоит,

А на нем орел сидит…

Воздух в комнате обступал его плотной стеной. Он все сгущался и холодел, пока Калами не стало казаться, что он вдыхает в легкие ледяной туман. Жар-птица тревожно пискнула, почувствовав, что в воздухе появилась одна из двух жизненно важных для нее стихий.

У орла того два глаза,

Хоть и зрение одно…

Веревка стала тяжелой, пальцы — толстыми и неуклюжими. Когда Калами взялся за свое запястье, руки его дрожали.

Так и я с тобою связан.

Врозь нам жизни не дано!

Веревка налилась свинцовой тяжестью, холод стал невыносимым. Ныло все тело, легким не хватало воздуха, в ушах звенело от напряжения. Калами поднял руку и дважды обернул веревку вокруг запястья.

Вместе верить, вместе знать,

Слышать, видеть, понимать!

С этими словами Калами упал на кушетку, растянувшись поперек императрицы, словно усталый любовник.

И вместе они увидели сон.

Калами, как и ожидал, был Аваназием, а Медеан была юной красавицей, на которую только что свалилось бремя власти, омрачив ее лицо тревогой, но еще не лишив ее света разума. Они стояли рядом на склоне холма в золотисто-красном свете уходящего дня. Глаза Медеан были закрыты, и она слегка покачивалась, ибо душа ее была в таком же бессознательном состоянии, как и тело на кушетке.

Калами поднял руку и коснулся ее глаз.

— Проснись, Медеан. Ты спала.

Медеан сонно заморгала, встряхнулась, подняла глаза и увидела того, кого давно мечтала увидеть.

— Аваназий! — Она, как ребенок, повисла в его объятиях, словно никогда и не слышала о приличиях и этикете.

— Медеан, — нежно пробормотал Калами, легонько проведя рукой по ее волосам.

— Мне приснился сон, Аваназий. Кошмарный сон. — Медеан игриво оттолкнула его, но ее руки по-прежнему покоились у него на плечах. Она стала рассказывать, и слезы потекли по ее щекам. — Я была старой, сумасшедшей женщиной, запертой в своем дворце. Я всего боялась — огня, Жар-птицы, своих слуг… А тебя со мною не было. Я убила тебя, Аваназий! — Она отшатнулась от него. — Я тебя убила.

— Ты не могла меня убить, — сказал он, накрывая ее руки своими ладонями. — Зачем? Я бы сам отдал свою жизнь за тебя. Ты ведь знаешь.

— Знаю. — Она кивнула, но плакать не перестала. — Но я бы никогда об этом не попросила…

Калами взял Медеан за подбородок, чтобы она взглянула Аваназию в глаза:

— Кто знает, возможно, тебе придется это сделать. Ведь ты императрица.

Теперь уже она оттолкнула его по-настоящему, отвернулась и стала смотреть на долину, что лежала внизу, под холмом. Калами узнал это место — здесь была заключена в клетку Жар-птица. Здесь Медеан в последний раз говорила с Аваназием. Здесь должно быть принято решение.

— Я не хочу быть императрицей! Пусть ею будет кто-нибудь другой. Освободи меня от этого.

— Ты действительно этого хочешь, Медеан? — спросил он, подходя ближе.

— Да! — Она резко обернулась к нему. — Всем сердцем. Если не буду императрицей, никто не будет меня обманывать, никто не станет добиваться моей любви ложью. Я буду просто собой, и мне уже не придется жалеть о том, что я появилась на свет.

Калами (в облике Аваназия) покачал головой:

— Я и не знал, что ты так глубоко это чувствуешь.

Она недоуменно на него уставилась:

— Как ты мог этого не знать?! Разве я когда-нибудь говорила что-то другое?

Он пожал плечами:

— Я думал, это просто легкомыслие юности. У всех бывают такие моменты, когда хочется быть кем-то другим.

Медеан стала спускаться вниз по травянистому склону. Ее золотые волосы поблескивали в лучах солнца.

— Мне лгут, и лгут, и лгут — а все из-за того, кто я, — сообщила юная Медеан зеленой долине. — Вокруг меня одно притворство, потому что я — дочь своего отца. Мной играют, словно пешкой, словно куклой, которая умеет лишь открывать и закрывать глаза. Как же я могу не желать быть кем-то другим?

Калами склонил голову:

— Я могу освободить тебя, Медеан.

— Да? — Она мгновенно обернулась, вся — внимание.

— Да. — Заложив руки за спину, он шагнул к ней. — Это не просто, но возможно.

— Как? — спросила Медеан.

— Думаю, ты знаешь.

Она недоуменно покачала головой — так наивно, по-детски…

— Тогда я скажу тебе. — Калами взял ее за руки. Они еще были гладкими и мягкими. Мозоли и шрамы появятся гораздо позже, вместе с годами хранения власти и тайн. — Вместе с Жар-птицей ты посадила в клетку и саму себя. Самая глубинная часть твоей души связана с этим заклятьем, ты неотделима от него.

Медленно, с неохотой Медеан отняла руки.

— Но я не могу освободить Жар-птицу. Она сожжет Изавальту.

— Да, ты не можешь ее освободить. — Калами улыбнулся улыбкой Аваназия. — Но ты можешь отдать ее мне.

— И ты возьмешь ее? — прошептала Медеан, словно боялась, что слишком громкое слово может спугнуть такое счастье.

Калами поклонился и торжественно произнес:

— Да, Медеан. Расскажи мне, как хранить клетку, и я заберу ее. Ты больше не будешь императрицей. И птица, и государство будут в надежных руках, а ты будешь свободна.

Калами протянул ей руку, руку Аваназия. Как все просто! Предмет мечтаний Медеан, единственный человек, которому она верила, и ее собственные страхи — все сошлось здесь, где она беззащитна. Наконец-то она в его власти, наконец-то!

Но не успел Калами дотронуться до Медеан, как она попятилась:

— Так нельзя.

— Можно. И ты это знаешь. Ну же, Медеан. — Калами снова придвинулся ближе, протянул к ней руку и стал убеждать ее мягким, но настойчивым голосом Аваназия. — Если ты действительно этого хочешь — позволь мне снять с тебя непосильное бремя. Ты ведь всегда этого хотела! Так соглашайся скорей.

— Я буду свободна, — зачарованно протянула Медеан и стиснула его руку. — Я все-таки буду свободна.

Но как только Калами почувствовал прикосновение ее чистой, свежей ладони, он понял: что-то не так. Он уже не был Аваназием. Он был мальчишкой, восьмилетним ребенком, с ужасом глядящим в лицо отца — мрачного, морщинистого человека, сгорбленного тяжелой работой.

— Вздумал надуть меня? — заревел отец, хватая его за шиворот. — Думал, я не дознаюсь!

— Нет, папа… — Ему было больно. Сейчас его будут бить, и будет еще больнее…