Сара Шепард – Бессердечные (страница 33)

Пока Спенсер соображала что к чему, на экране высветилось продолжение: И знаешь, что мне всегда казалось странным? Ты не замечала, как вы все похожи – ты, Мелисса и Эли? Может, поэтому вы все трое мне и нравились.

Спенсер нахмурилась. У нее кружилась голова. Слова Йена зацепились в сознании и пустили ростки. Действительно, странно, что у Эли с ее отцом не было абсолютно никакого внешнего сходства. Она не позаимствовала у него ни непослушные вьющиеся волосы, ни крючковатый орлиный нос. Впрочем, в отличие от Джейсона, материнский нос, длинный и заостренный, Эли тоже не унаследовала. Ей достался аккуратный изящный носик с чуть вздернутым кончиком. Очень похожий на нос мистера Хастингса, если уж на то пошло. И, что еще ужаснее, на нос самой Спенсер.

Ей вспомнился разговор с папой и мамой сразу после выписки из больницы: хоть Оливия ее и выносила, она – плод любви своих родителей. Но, если то, что имеет в виду Йен, верно, значит Спенсер и Эли… родственницы. Сестры.

А потом ей вспомнилось еще кое-что. Она вскочила на ноги и завертелась на месте, мутным взглядом обводя комнату. Затем кинулась в кабинет отца. Слава богу, там никого не оказалось. Она схватила со стеллажа йельский ежегодник, перевернула его вверх тормашками. На восточный ковер выпал нечеткий полароидный снимок. Спенсер подняла фото, стала внимательно в него всматриваться.

Черты женщины были смазаны, но лицо в форме сердечка и светлые пшеничные волосы ни с какими другими не спутаешь. Спенсер следовало бы сразу догадаться. На фотографии была запечатлена не Оливия, а Джессика ДиЛаурентис – беременная Джессика ДиЛаурентис.

Дрожа, Спенсер перевернула фотографию и на обратной стороне увидела дату. Второе июня, почти семнадцать лет назад. За несколько недель до рождения Эли.

Спенсер схватилась за живот, стараясь подавить рвотный позыв. Если маме было известно про отцовскую интрижку – понятно, почему она ненавидела Эли. Наверно, она сходила с ума, зная, что физическое воплощение ее неудавшегося брака живет с ними по соседству – и, что еще хуже – им является девочка, которую все обожали. Девочка, которая получала все, чего бы ей ни захотелось.

В принципе, если в тот мрачный вечер – пока дочь с подругами праздновали окончание седьмого класса – миссис Хастингс наткнулась на очередное доказательство чужого вероломства, то это вполне могло толкнуть ее на крайность. Заставить сделать нечто необдуманное, нечто такое, что ей необходимо скрывать.

Давай никогда больше не будем говорить об этом, сказала ей мама. А на следующий день после злополучной «пижамной» вечеринки, когда Спенсер вернулась домой от ДиЛаурентисов, миссис Хастингс сидела за столом на кухне – причем до того растерянная, что даже не отреагировала на оклик. Напуганная тем, что сделала с единокровной сестрой своей дочери. Возможно, ее мучило чувство вины.

– О боже, – хрипло произнесла Спенсер. – Нет.

– Что «нет»?

Спенсер быстро повернулась. В дверях кабинета стояла ее мама – в черном шелковом платье и серебряных туфлях на шпильках фирмы Givenchy.

С губ Спенсер слетел тихий вскрик. Но мать уже заметила йельский ежегодник, все еще лежавший раскрытым на столе, и фотографию в руке дочери. Спенсер поспешила сунуть снимок в карман. По лицу миссис Хастингс скользнула мрачная тень. Она быстро вошла в кабинет и тронула дочь за руку. Ладонь у нее была холодной, как ледышка. Заглянув в сузившиеся глаза матери, Спенсер испытала страх.

– Надевай пальто, Спенс, – сказала миссис Хастингс неестественно спокойным голосом. – Поедем прокатимся.

24

Еще одно откровение

Ханна открыла глаза и поняла, что лежит на узкой больничной койке. Вокруг – зеленые стены. Рядом – большой букет, возле двери – надувной шар со смеющейся рожицей, руками-ногами гармошкой и надписью «СКОРЕЙШЕГО ВЫЗДОРОВЛЕНИЯ». Как ни странно, точно такой же отец подарил ей после того, как Мона сбила ее на своем внедорожнике. И, если уж на то пошло, стены в той – другой – палате тоже были зелеными. Чуть повернув голову вправо, она увидела у подушки серебристый клатч. Это еще что такое? Когда последний раз она брала его с собой? И вспомнила: на празднование семнадцатилетия Моны. В тот самый вечер, когда ее сбила машина.

Охнув, Ханна резко приподнялась на постели и только тогда заметила на собственной руке громоздкую гипсовую повязку. Неужели она перенеслась назад во времени? Или вообще не покидала той больничной палаты? А прошедшие несколько месяцев были не что иное, как кошмарный сон? Потом над ней замаячил знакомый силуэт.

– Привет, Ханна, – пропела Эли. На вид она была старше и выше ростом, лицо казалось более худощавым, белокурые волосы имели более темный оттенок. На щеке – сажа, словно она только что выскочила из горящего леса.

Ханна заморгала:

– Я умерла?

– Нет, глупышка, – рассмеялась Эли. Потом она склонила голову набок, прислушиваясь к чему-то вдалеке. – Я скоро уйду. Но ты меня послушай, ладно? Ей известно больше, чем ты думаешь.

– Что? – вскричала Ханна, силясь принять сидячее положение.

Черты лица Эли на мгновение застыли.

– Мы были лучшими подругами, – объяснила она. – Но ей нельзя доверять.

– Кому? Таре? – озадаченно брякнула Ханна.

Эли вздохнула.

– Она хочет причинить тебе вред.

Ханна пыталась вытащить руки из-под одеяла.

– Это ты про что? Кто хочет причинить мне вред?

– Она хочет навредить тебе, как и мне навредила. – По щекам Эли катились слезы – поначалу соленые и прозрачные, потом густые и красные, как кровь. Одна плюхнулась прямо на щеку Ханны. Горячая и жгучая, как кислота, разъедающая кожу.

Ханна резко села в постели. Тяжело дыша потрогала щеку. Ничего. Стены вокруг были голубые. В большое венецианское окно струился лунный свет. Цветов на тумбочке не было, и никаких надувных шаров в углу тоже. Соседняя кровать была аккуратно заправлена. Маленький календарь с моделями обуви, стоявший на столе Айрис, все еще открыт на пятнице. Должно быть, Ханна заснула.

Айрис, наверное, еще ни разу не заходила в палату после неприятного инцидента на сеансе групповой терапии. Ханна решила, что, скорее всего, та до сих пор сидит в каком-нибудь изоляторе: отбывает наказание за то, что украдкой пронесла в клинику журналы. Стыдясь приключившегося утром, на обед в столовую Ханна не пошла – не хотела доставлять удовольствие Таре, которая отвадила от нее единственную подругу. За минувшие часы она видела только процедурную медсестру Бетси, доктора Фостер и Джорджа – одного из уборщиков. Докторша извинялась за поведение остальных пациенток, а Джордж зашел в палату за принадлежавшими Айрис журналами People, которые выбросил в большой серый мусорный контейнер.

В палате было так тихо, что Ханна слышала писклявое металлическое гудение флуоресцентной лампы в светильнике, стоявшем на ее тумбочке. Приснившийся ей сон был до того реальным, будто она только что видела Эли наяву. Ей известно больше, чем ты думаешь. Она хочет навредить тебе, как навредила мне. Наверно, она говорила про Тару и ее выходку на сеансе групповой терапии. Ханна недооценила уродливую лузершу. Эта толстуха оказалась куда проницательнее.

В замке повернулся ключ, скрипнула дверь.

– О, – скривилась Айрис при виде Ханны. – Привет.

– Ты где была? – выдохнула Ханна, быстро садясь на кровати. – Все нормально?

– В полном порядке, – вежливо ответила Айрис. Она подошла к зеркалу и принялась рассматривать поры на лице.

– Я не думала, что тебе из-за меня достанется, – покаялась Ханна. – Прости, что Фелисия отобрала твои журналы.

Айрис встретила в зеркале взгляд Ханны.

– Дело не в журналах, Ханна. О себе я все тебе рассказала, а о тебе мне пришлось узнать из дурацкого журнала. И то, Тара меня опередила.

– Прости. – Ханна спустила ноги с кровати.

Айрис сложила на груди руки. На лице ее было разочарование.

– Извинения не прокатят. Я думала, ты нормальная. А ты – нет.

Ханна вдавила в глаза подушечки больших пальцев.

– Со мной действительно произошло много всякой дряни, – выпалила она. – Кое-что ты слышала на сеансе. – И тут же пустилась в пространные объяснения про тот вечер, когда пропала Эли, про свое преображение, про «Э» и про то, как Мона пыталась ее задавить. – Вокруг меня все сумасшедшие, но сама я нормальная. Клянусь. – Уронив руки на колени, Ханна смотрела в зеркало на Айрис. – Я хотела тебе рассказать, просто теперь уже и не знаю, можно ли кому-либо доверять.

Все так же стоя спиной к Ханне, Айрис замерла на несколько долгих мгновений. В углу зашипел вставленный в розетку освежитель воздуха «Глейд» с ароматом ванили. В памяти сразу всплыл образ Эли.

– Боже, Ханна, – выдохнула Айрис, наконец-то поворачиваясь к ней. – Это так ужасно.

– Ужасно, – согласилась та.

А потом из ее глаз хлынули горячие слезы. А вместе со слезами, казалось, извергаются копившиеся месяцами страх и напряжение. Долгое время она считала, что, если притворяться, будто ей больше нет никакого дела до Моны, Эли и «Э», все постепенно рассосется само собой. Не рассосалось. Злость на Мону причиняла ей физическую боль. На Эли она злилась тоже: если бы та не унижала Мону, обычная девчонка не превратилась бы в мстительного бессердечного «Э». Себя Ханна тоже ругала на чем свет – за то, что купилась на дружбу Моны – и Эли.