Сара Пэйнтер – Весь этот свет (страница 47)

Она надеялась, что кто-нибудь пройдет мимо. Барнс, или Эви, или даже старшая медсестра. Особенно старшая медсестра. Грейс знала – если это случится, он сразу же прекратит. А вот если главная медсестра, возникнут сложности. Палмер, конечно, прекратит, но она может отправить Грейс домой. Грейс сосредоточилась на этих мыслях. Старалась сохранить остатки здравого смысла. Вспоминала все, чему ее учили. Вспоминала, как важно оставаться спокойной в самых трудных ситуациях, как важно обращать внимание на детали (его руки тем временем расстегивали ей одежду), но не терять за ними главного.

Она чувствовала, как он прижимается к ней всем телом, чувствовала его возбуждение. Он тяжело дышал, рука, сжимающая скальпель, скользила по ее телу. Грейс боялась того, что он собирался сделать, но еще больше боялась, что он случайно перережет ей горло. Она стояла так тихо, как только могла, боялась разозлить его, спровоцировать. Хотела попросить его перестать, но знала – едва откроет рот, ее тут же стошнит.

Его рука поползла ниже, сжимая, изучая.

– Это только начало, – сказал он, и от этих слов скрутило живот. – Наше первое свидание.

Рука продолжала путь, ощупывала каждую часть ее тела, словно размечая свою территорию.

Самое главное – продолжать действовать. Так говорила сестра Беннетт. Но действовать правильно. Если не уверены как, спросите кого-нибудь другого. Лучше проверить правильность дозы, чем дать пациенту слишком сильную. Грейс чувствовала, как по щекам бегут слезы. Она не знала, как действовать, а спросить было не у кого. Что бы ни говорила сестра Беннетт, в некоторых ситуациях ничего нельзя было сделать.

Потом Грейс вернулась в свою комнату, прямо в одежде рухнула на кровать. Она была не в силах снять даже обувь, не в силах пошевелиться. Она смотрела в потолок и снова старалась ни о чем не думать. Когда Эви вернулась со свидания, Грейс все так же тихо и неподвижно лежала на кровати. Эви спросила, все ли в порядке, но Грейс ничего не ответила. Ей казалось, она ведет себя так, как нужно. Она не поняла, почему Эви выбралась из постели и легла к ней, почему крепко сжала в объятиях.

– Грейси, хватит! Ты меня пугаешь! – шептала она.

Грейс видела, что Эви говорит с ней, но слова не доходили до нее. Влажная капля сползла по губе. Грейс почувствовала вкус соли, поднесла ладонь к лицу и поняла, что плачет. Слезы стекали в рот, капали с подбородка. И звук тоже был – низкий, сдавленный стон, какой издает раненое животное.

– Грейси, Грейси, Грейси! – повторяла Эви. – Тихо, тихо! Ты всех перебудишь!

Это подействовало. Грейс боялась, что кто-то войдет в комнату. Всхлипнув, вытерла лицо грубым одеялом.

– Ну что такое, детка? – Эви гладила волосы Грейс, целовала в макушку. – Скажи мне.

Грейс покачала головой. Она была не в силах говорить. Тень снова пришла к ней. Все грубые ласки и поглаживания этого ненавистного человека были только обещанием. Грейс знала – Палмер на этом не остановится, он снова поймает ее и закончит начатое. Где-нибудь в тихом, темном месте, где он спокойно сможет ей овладеть.

Наверное, она заснула, потому что, когда открыла глаза, рука затекла и болела под весом Эви. Волосы Эви щекотали ей щеку, дыхание было теплым и тихим. Слезы измучили Грейс, но вместе с тем словно промыли мысли, и те обрели пугающую ясность. Она освободила руку, стараясь не разбудить подругу, сладко пахнущую парфюмом, сигаретным дымом и чем-то еще, свойственным только Эви.

– Грейси? – голос подруги был сонным. Грейс молчала, ожидая, когда она проснется.

Эви пошевелилась, перекатилась на другой бок. Теперь они смотрели друг на друга.

– Ну, расскажешь мне? – спросила она, окончательно проснувшись. Ее дыхание спросонья было чуть кислым.

Грейс решила, что расскажет. Эви была ее подругой. Здесь было темно и тихо. Она решила рассказать Эви о докторе Палмере и спросить совета. Если кто и знает, что делать, то только Эви. Может, она придумает даже, как его остановить. Грейс уже собралась с мыслями, но неожиданно для самой себя прошептала:

– Я потеряла ребенка.

Едва эти слова вырвались на свободу, она ощутила их нелепость. Словно оставила малыша в поезде или магазине, забыла привезти коляску домой.

– Он погиб.

– О господи, Грейси, – Эви гладила плечо Грейс, ее волосы, как могла бы гладить мать. – Мне так жаль.

Грейс думала, подруга придет в ужас. Может быть, почувствует даже отвращение.

– Он так злился, – шептала она, имея в виду отца. – Он избил меня ногами и спустил с лестницы, – руки сами собой опустились на живот.

Эви ничего не сказала. Она гладила Грейс по голове, давая выплакаться.

Мина

Когда я проснулась на следующее утро, я не ощутила блаженного забытья, недолгой, но все же отсрочки. Мне снился Джерейнт, и, едва сон прервался, предчувствие потери сразу же сменилось ее осознанием. Я открыла глаза и смотрела на квадратные плитки потолка. Его больше не было.

Моего брата больше не было в живых. Меня сломали задолго до того, как колонка рулевого управления вонзилась мне в тело.

Все, что было после того, как мы покинули больницу, прошло как сон. В институте мне предоставили отпуск, и последние экзамены прошли без меня. Я спала в нашей детской комнате. Дилан мягко убеждал меня составить ему компанию и прогуляться к скалам, и наконец я согласилась. Его присутствие меня успокаивало. На Пат я взглянуть не могла. Чувство вины было всеобъемлющим. Я не могла дышать. Мне пришлось вернуться в общежитие.

С тех пор я ни разу не появлялась в нашем доме в Уэльсе.

Ко мне пришел Стивен, но я отвернулась к стене и притворилась, что сплю. Звонила Парвин, я не ответила. Призрачная медсестра присела на край моей кровати. Я заткнула уши пальцами, как делают дети, и закрыла глаза. Воздух чуть качнулся. Когда я вновь их открыла, она уже пропала.

В то утро, словно я наконец доказала право на свободу, вспомнив, что случилось с Джерейнтом, доктор Канте сообщила мне долгожданные новости. Меня выписали.

Мне предстояло начать новую жизнь. Жизнь с Марком. Неважно, что я решила, будто он в ту ночь был со мной в машине. Неважно, если даже он мне врал. У него были свои причины, и, наверное, важные. Я была не в той ситуации, чтобы кого-то судить. Я сама это доказала.

Джерейнт погиб. Я знала, что уже проходила через ужас его смерти, но сейчас он был таким же сильным и холодным, как в первый раз. Я не знала, амнезия ли виновата, или такова сама природа человеческого горя. Какая разница. Было все так же больно. В моей душе не осталось места, чтобы злиться на Марка, обижаться, что предал меня. Все казалось ненастоящим. Те уголки сознания, куда не добралась чудовищная боль, просто оцепенели.

Я старалась думать о новой жизни. Приедет Пат, поживет у нас недельку-другую, а потом я мягко, но решительно ее выставлю. Будет нетрудно. Я знала, ей всегда не терпится вернуться в Уэльс, в собственный дом. И дядя Дилан, конечно, будет с этим согласен. Скорее всего, ему даже говорить ничего не придется. Она почувствует его тоску по ней с другого берега Северна[23].

При мысли о Пат мне захотелось поговорить с ней. Рассказать кому-то о Джерейнте. Я знала, это уже не новость, но я ощутила невыносимое желание назвать его имя тому, кто понимает, кто чувствует то же самое. Всю боль моей утраты могла почувствовать только семья.

Пат ответила на третий звонок, голос был напряженным.

– Это я, – сказала я. – Мина.

– Что стряслось?

Я не обиделась на эти слова. Они были справедливыми. Я никогда не звонила ей. Никогда не писала. Никогда не приезжала. Теперь, когда память вернулась ко мне, я осознала, что последние пять лет упражнялась в экзорцизме. Я вырезала свою маленькую, несовершенную семью из жизни так, словно провела хирургическую операцию. Сначала, потому что их вид усиливал мое чувство вины и потому что в их присутствии острее ощущалось отсутствие Джерейнта. А потом – просто по привычке.

– Все хорошо. Сегодня меня выписывают.

– Ну и слава богу, – голос Пат стал тише, я услышала, как она кричит дяде Дилану: «Ее сегодня выписывают!» Потом, вновь обращаясь ко мне:

– Тебе моя помощь нужна?

– Марк приедет, – сказала я, – и заберет меня домой.

– К себе домой? – в ее тоне вновь зазвучало неодобрение.

– К нам домой. Так он говорит.

– Ну…

Я перебила Пат, пока она не сбила меня с темы.

– Прости меня.

– Ну, я, конечно, в корне не согласна с твоим решением, но есть грехи и похуже, и если ты снова начнешь ходить в церковь, то… – в ее словах я услышала надежду.

– Нет, не за это. Прости меня… – голос надломился, я глубоко вдохнула и попыталась еще раз, – за то, что случилось с Джерейнтом.

Повисла пауза. Потом Пат спросила:

– Почему ты просишь прощения? Ты ни в чем не виновата.

У меня не было сил говорить. Горло сжалось, лицо ощущалось напряженной чужой маской.

– Послушай, Мина, – голос Пат был спокойным и ясным, – Джерейнт был очень проблемный молодой человек. Мы все его любили, мы делали, что могли, но никто из нас был не в силах ему помочь.

Хлынули слезы. Я сглотнула, чтобы удержать рыдания, вытерла глаза. Я знала – если заплачу, не смогу остановиться. Глубоко вдохнула, затем еще. Рука, сжимавшая телефон, стала липкой от пота, а Пат все не унималась. Теперь ее голос стал нерешительнее.

– Я знаю, в то время я искала причину. И очень долго сердилась. – Она помолчала. – Ты из-за этого переживаешь?