Сара Пэйнтер – Весь этот свет (страница 16)

– Он ходил туда-сюда по лаборатории, и лицо у него было такое… счастливое, – Парвин пожала плечами. – Когда я снова увидела его таким, сразу догадалась, что дело в тебе. Ну то есть явно не во мне и вряд ли в Поле.

– Я и не думала, что все так очевидно, – сказала я.

– А вообще это не мое дело. – Парвин заерзала на стуле, и я поняла – она собирается встать и уйти. Я не хотела, чтобы она уходила. Этот день был полон нелепых сюрпризов.

– Спасибо, – сказала я, – что навестила. Мне так скверно из-за этих… провалов в памяти. Я помню много всего, но не знаю, что забыла, потому что… потому что забыла. Это меня пугает, и… – я осеклась, провела ладонями по лицу. Слава богу, они были сухими.

– Мы все по тебе скучаем, – сказала Парвин, – и надеемся, ты скоро вернешься.

– Вот этого не знаю, – ответила я, радуясь, что мы перешли к знакомой теме. – Может, у меня провалы в памяти, синдром ложной памяти, черепно-мозговая травма или еще что-нибудь.

– Ну, это очевидно, – заметила Парвин. – Ты и так знаешь, что у тебя черепно-мозговая травма. Ты же видела свою медкарту?

– Я имею в виду – что-то не помню, чтобы коллеги очень уж меня любили. Однако вот она ты. Я просто удивлена, только и всего. – Я помолчала, взвешивая новую мысль. – Без обид, но напомни, пожалуйста, мы с тобой дружили? Я не помню…

– Нет, – сказала Парвин, поджав губы. – Мы не подруги. Просто коллеги.

– Хорошо, – я ощутила облегчение и вместе с тем боль. Облегчение – потому что память не подвела, скрыв от меня лучшую подругу, боль – потому что она явно подчеркнула свои слова.

– Может, ты как раковина устрицы, – предположила Парвин. – Без нее устрица уже не та. К тому же, – она улыбнулась, – я казалась очень милой на твоем фоне. В одиночку справиться уже не так легко.

Я, к удивлению своему, расхохоталась, а улыбка Парвин стала шире. Глаза заблестели и внезапно стали очень красивыми.

– Можешь рассказать еще что-нибудь? – я не хотела просить у людей помощи, не хотела доводить до крайностей, но происходящее было сильнее меня. Я стала Большим каньоном потребностей, и это меня пугало.

– Например?

– Ну, скажем, опиши типичный рабочий день. Или что хочешь. Мне просто нужно сложить картинку. Очень прошу.

Парвин кивнула и начала рассказ.

Некоторое время спустя я открыла глаза и поняла, что провалилась в сон. Парвин собирала вещи, двигаясь тихо, чтобы меня не разбудить.

– Прости.

– Все хорошо, – сказала она. – Просто я засиделась. Утомила тебя.

– Ты еще придешь?

Парвин ничего не ответила.

– Я знаю, мы с тобой не подруги, и ты не обязана. Но мне было бы приятно.

Она улыбнулась.

– Может быть. Если будет время.

– Это честно, – заметила я. – Прежде чем ты уйдешь, можно еще вопрос? Насчет Марка.

Парвин напряглась.

– Он мой начальник.

– Я знаю. Просто… – я не хотела задавать этот вопрос, я ругала себя даже за то, что думаю об этом, но он зудел у меня в мозгу, не давал покоя. – Ты сказала, что Марк выглядел счастливым. А я?

Парвин посмотрела на меня с откровенным испугом.

– Ладно, – сказала я, – не отвечай. Я не должна была спрашивать.

– Да нет, все в порядке. Честно сказать, ты всегда относилась к нему довольно сдержанно. Но, как я уже говорила, я почти не знаю тебя и совсем ничего не знаю о ваших отношениях. – Она поднялась со стула, и я ощутила панику оттого, что она уходит. Парвин словно соединяла меня прежнюю со мной нынешней, даже надежнее, чем Марк. Что было странно.

– Ты можешь мне кое-что купить? Я тебе заплачу, – сказав это, я поняла, что не знаю даже, есть ли у меня деньги, не знаю, где мои вещи и сумка.

– Хорошо. – Парвин явно была рада, что я перестала задавать вопросы об эмоциях и чувствах, и я не могла ее за это винить.

– Я имею в виду, что обязательно заплачу, но позже. Я не знаю, где лежат мои вещи, но я…

– Да все в порядке, – сказала она, – если что, я знаю, где тебя искать.

Я откинулась назад, благодарная.

– Ну да, по всей стране метаться не буду.

Она кивнула.

– Времена твоих метаний в прошлом. – Потом, словно осознав, что это слишком обидно даже для шутливой перепалки, поспешно добавила: – И в будущем, конечно.

Я широко улыбнулась, показывая, что не обиделась, и, пока она еще чувствует себя виноватой, озвучила свою просьбу.

– Дешевый мобильник. Деньги отдам при первой возможности.

– Телефон?

– Я знаю, тут есть стационарный, но надо каждый раз просить, чтобы мне его принесли.

– Ясно, – сказала Парвин. – А это не противоречит правилам?

– А я бунтарка, – сказала я.

– И лентяйка, – добавила Парвин. – Давай-ка уже выходи на работу. Хватит симулировать.

Я хотела еще раз напомнить ей про телефон, спросить, когда она его принесет. Сама возможность, что он может у меня появиться, заставила хотеть его в два раза сильнее. Но вместо этого я сказала:

– Спасибо, что пришла. Я была очень рада тебя видеть.

Парвин вновь посмотрела на меня, приподняв брови и чуть покачав головой. Помолчала немного, словно ждала, пока я еще что-нибудь скажу, потом попрощалась и ушла.

Парвин и разговор с ней меня успокоили. Я провалилась в чудовищный сон, из тех, что охватывают весь мой организм так крепко, что я двенадцать часов ничего не чувствую. Но проснулась я не с тяжелой головой, как обычно, а полная жизни. Все чувства обострились. В палате пахло антисептиком, словно ее только что щедро полили хлоркой, и даже бледные цвета стен и занавесок казались яркими. На тумбочке сидел скворец и смотрел на меня типично птичьим, любознательно-глупым взглядом. Ясным и в то же время ничего не выражающим. Хотя мои нейроны работали на полную мощность, я не сразу осознала, что скворец на чем-то стоит. На коробке. На коробке с мобильником.

Мне удалось сесть в два раза быстрее, чем обычно, невзирая на боль, пронизывавшую весь позвоночник и пронзающую череп. Медсестра, которую я не узнала, стояла у кровати напротив и разговаривала с Квини. Каждое слово звучало слишком отчетливо, и я надеялась, что обострение чувств пройдет так же быстро, как и пришло. Иначе придется попросить Парвин принести мне солнечные очки и беруши.

Я распаковала телефон, включила. Медсестра осуждающе посмотрела на меня, но не подошла и не сказала, что пользоваться мобильными запрещено. Я поняла, что это правило слишком часто нарушалось, и они опустили руки. В этот момент я была благодарна слишком занятому и не слишком организованному медперсоналу и вообще системе общественного здравоохранения.

Телефон оказался гораздо навороченнее, чем я ожидала. С сенсорным экраном, доступом к интернету, иконками почты, сообщений и звонков. Парвин вставила сим-карту и зарядила аккумулятор на полную. Я была так ей признательна, что даже не рассердилась – неужели она думала, я сама не справлюсь? Я набрала номер Джерейнта, нажала на вызов.

Где-то на двадцатой попытке связаться меня все же вынудили положить телефон на тумбочку. Пришла медсестра, чтобы измерить кровяное давление, за ней другая, желавшая осмотреть ногу. Когда с этим наконец покончили, принесли завтрак, а за ним явился викинг Симон.

Теперь, когда я вспомнила Джерейнта и его звонок, когда пыталась ему перезвонить, я не могла думать ни о чем другом. Симон заставлял меня выполнять самые мучительные упражнения, сгибал сломанное колено так, что я готова была потерять сознание, но все это время мои мысли неслись со страшной скоростью. Шоу Джерейнта двадцать четыре на семь. Я вспоминала его, и каждое воспоминание тянуло за собой новое. Как в детстве он подстриг мне волосы. Как мы стояли в прихожей и смотрели на себя в большое зеркало. Я ясно видела наши отражения: серьезный темноглазый Джер и я сама, едва заметная. Я была слишком маленького роста, видны были только мои глаза, лоб и свежеподстриженная челка. Я не помнила, как нас ругала Пат, как Джер орудовал ножницами – только как мы стояли бок о бок и восхищались его работой.

Еще одно воспоминание: тетя Пат варит что-то загадочное в большой кастрюле на плите, кухня полна пара. Я сижу на полу, тетя Пат поет. Джер рисует пальцем на окне, а я завидую, что он первый это придумал.

Еще одно: мы сидим в углу любимого бара. Джерейнт рассказывает мне о простых числах, а я рассматриваю бармена, у которого красивые руки, а волосы собраны в хвост. Еще: клуб, Джерейнт с какой-то девушкой. Нам по семнадцать или восемнадцать, она работает в аптеке, рассказывает, что может принести лекарства с истекшим сроком годности. Они целуются часами напролет, я не могу оторвать от них взгляд, чувствуя одновременно любопытство, отвращение и странную зависть. Это воспоминание было таким ярким, что я не могла поверить – неужели это было много лет назад, а не на прошлой неделе?

– Ты сегодня тихая, – сказал Симон.

– Не считая воплей, – ответила я.

Он кивнул.

– Ну, обычно ты больше меня обзываешь. Что, выходишь из игры?

Он улыбался, но смотрел обеспокоенно. От этого взгляда у меня к глазам подкатили слезы. От этого чувства у меня к горлу подкатила тошнота. Как меня злили все эти сантименты! Будто я совсем расклеилась. Я улыбнулась в ответ, причем как можно язвительнее.

– Да нет, придумываю, как обозвать тебя в следующий раз.

Когда Симон ушел, я опустилась на подушку и закрыла глаза. Джерейнт всегда был легковозбудимым, нервным. Когда он был на чем-то зациклен, забывал обо всем остальном. Забывал отвечать на сообщения, мыться, есть. Когда мне начинало казаться, что все серьезно, одержимость начинала спадать. Решив задачу, собрав компьютер, освоив кларнет, он появлялся за завтраком, причесанный, оголодавший. Он был исследователем, отправлялся в долгие путешествия за новыми открытиями, доводил себя до предела психического и физического изнеможения и возвращался как раз к чаю. Когда мы говорили ему, что волновались за него (мы, конечно, говорили и раньше, но он нас не слушал), он смотрел на нас с невыносимой самоуверенностью и беспечно заявлял: