Сара Пэйнтер – В зазеркалье воды (страница 53)

Я понимаю, что не должна давать волю своим фантазиям, но чувствую ужас, когда просыпаюсь одна в постели по ночам. Ребенок шевелится, но я боюсь, что он так и не сделает первый вдох. У меня жуткое предчувствие, и тут не помогают никакие молитвы. Мистер Локхарт дает мне лекарство от нервов, но оно не улучшает мое настроение. Мне нужно стараться еще сильнее и думать только о приятных вещах.

«Дражайшая Мэри,

у меня хорошие новости! Мне разрешили рожать дома. Мой муж как будто отказался от намерения шпионить за мистером Симпсоном, и его глаза сияют новым светом. Он выглядит на пять лет моложе! Он считает, что изобрел новый способ профилактики родильной горячки, и хочет, чтобы я стала объектом для его эксперимента. Я сказала, что если это поможет его исследованиям, то я готова. По правде говоря, мне страшно, но если эксперимент будет успешным, это может спасти тысячи жизней. Только представь, Мэри! Тысячи женщин останутся в живых из-за одного маленького эксперимента. Я понимаю, что честь этого достижения будет принадлежать мистеру Локхарту, но приятно думать, что я тоже сыграла незначительную роль. Кроме того, мистер Локхарт уверяет, что я не подвергнусь никакой опасности и что он не допустит никакого вреда для своей „маленькой голубки“. Как я могу отказаться?

После рождения ребенка мистер Локхарт пропишет мазь для больных мест, и я надеюсь встать на ноги как можно скорее. Мистер Локхарт полагает, что причиной многих случаев послеродовой горячки является вынужденное долгое пребывание женщин в постели. По его словам, это распространенный фактор (разумеется, кроме самих родов, которые являются неустранимым фактором)…»

Стелла с трудом оторвалась от чтения письма. Оно было последним в пачке и резко обрывалось, как будто Джесси прервалась на середине предложения и не имела возможности закончить его. Стелла забаррикадировалась в своем кабинете, чтобы выполнить кое-какую работу, прекрасно понимая, что если она увидит Джейми, то моментально отвлечется от других дел.

В картонной архивной коробке находились пачки писем, куча фотографий на дне и несколько разрозненных мелочей, таких, как потускневшая медаль на ветхой ленточке и корешок квитанции из химчистки в Ливингстоне, датированный 1962 годом.

Джейми забросил изучение дневниковых записей Джеймса Манро, сказав что-то о необходимости «быть ближе к дому». Стелла понимала, что эпизод со спасательным катером вернул его к мыслям о родителях, и надеялась, что он найдет что-нибудь утешительное. Когда произошла трагедия, ему еще не исполнилось двадцати лет и он учился в университете. Должно быть, это оказало на него сильнейшее влияние, поскольку в таком возрасте человек обычно считает, будто взрослые всегда знают, что они делают. Было логично, что возвращение в Манро-Хаус пробудило ранние воспоминания, но Стелла опасалась, что он не найдет там ничего хорошего для себя. Она хотела, чтобы он сосредоточился на более отдаленном прошлом, когда его предки были изобретателями и экспериментаторами, а все личные темы были слишком чуждыми и далекими для какого-либо эмоционального воздействия.

Стелла начала укладывать вещи обратно в коробку. Сначала она положила дневник на фотографии, но потом, поскольку текущие дела были закончены, снова достала его и начала перелистывать. Джейми был прав: сплошные числа и графики. На титульном листе стояло имя Джеймса Манро и красовалась извилистая подпись, повторенная несколько раз, как будто он заучивал написание.

Обложка обветшала от времени, и несколько страниц отклеилось от корешка. Стелла вынула и тщательно разгладила их, а потом постаралась аккуратно заправить обратно. При этом она увидела, что одна страница отличается от других по цвету и толщине бумаги. Это было очередное письмо:

«Мэри,

сейчас я очень слаба, и от света у меня болят глаза. Мне не хватает воздуха, и я едва могу припомнить ту маленькую девочку, которая собирала чернику вместе с тобой. Я знаю, что у меня был ребенок, потому что мой живот больше не тугой и распухший, как раньше. Я ощущаю утрату как опустевшую комнату, которая когда-то была теплой и любимой, а теперь стоит холодная и заброшенная. Думаю, у меня была девочка. Мистер Локхарт не говорит со мной о ребенке. Он вообще не разговаривает со мной. Я знаю, что это письмо не будет отправлено и ты не прочитаешь его. Он сам прочитает его. А потом он накроет мое лицо влажной тканью и будет держать, пока я не засну. Может быть, на этот раз я засну и не проснусь. Я плыву глубоко под водой и не вижу поверхность. Я не могу подняться наверх».

Почерк был таким мелким, что с трудом поддавался прочтению. Джесси заполнила все свободное место на бумаге, как будто у нее больше не было писчей бумаги или она чувствовала, что это ее последнее письмо.

«Дорогой мистер Вуд,

как вы можете видеть из приложенного письма, написанного рукой Джесси, ваша дочь нездорова. Она немного помешалась и стала буйной, поэтому я вынужден потчевать ее успокаивающими микстурами ради ее собственного комфорта и безопасности. Я не сразу отправил это письмо, ибо желал защитить вас и членов вашей семьи от ужасов ее нынешнего состояния. Теперь же я прилагаю его к своему посланию, дабы продемонстрировать, что Джесси получает самую лучшую медицинскую помощь, которую только можно получить за деньги. Будьте уверены, что я пойду на любые меры, лишь бы моя драгоценная жена снова была здорова. Это моя супружеская обязанность, и я не собираюсь от нее уклоняться. Я прошу вас уважать нашу личную жизнь в это трудное время и обязуюсь сразу же поставить вас в известность, как только наступит улучшение. Я понимаю, что вам не терпится увидеть вашу дочь, но вынужден настаивать на том, чтобы вы воздержались от предполагаемого визита. Джесси находится на очень деликатной стадии лечения, и любое нарушение процедуры может иметь катастрофические последствия.

Искренне ваш,

Джейми постучал в дверь и вошел, не дожидаясь разрешения.

– Кофе? – предложил он, но тут увидел выражение лица Стеллы. – Что случилось?

– У нее родился ребенок, – сказала Стелла. – Но после родов ей было очень плохо. Не думаю, что она выжила. Так или иначе, Джеймс Локхарт написал ее отцу и приложил ее последнее письмо. Если бы она выжила, то осталось бы что-то еще, не так ли?

Джейми протянул руку и прикоснулся к ее плечу:

– Может быть, более поздние письма не сохранились.

Стелле хотелось плакать.

– Не знаю, почему я так расстроилась. Это же случилась давным-давно. Я даже не знаю эту женщину, – зачем-то добавила она. Разумеется, она не могла знать Джесси, и все же они как будто были знакомы. Джесси была храброй и решилась помочь мужу в его исследованиях – сделать что-то хорошее для мира, хотя она была женщиной и имела крайне ограниченный выбор.

Стелла почувствовала, что у нее перехватило дыхание и сдавило грудь. Это было старое и привычное ощущение, от которого она в последнее время стала отвыкать.

– Хочешь, я проверю дневники и сообщу тебе, если найду новые упоминания о Джесси или о ее ребенке?

Стелла кивнула, не доверяя своему голосу. Тонкая и мягкая бумага под ее пальцами как будто была готова рассыпаться в любой момент.

И что тогда останется от Джесси Локхарт?

Вообще ничего.

– По крайней мере, у нее был ребенок, – сказал Джейми. – Если он выжил, то ее жизнь продолжилась в нем. – Слова прозвучали неуклюже и даже фальшиво, но Стелла оценила попытку. Он встал и неуверенно направился к выходу. – Пожалуй, я принесу чай.

– Спасибо, не надо. – Стелле хотелось просто побыть одной.

Она размышляла, правда ли, что Джесси немного помешалась после родов. Мелкий, скомканный почерк определенно принадлежал человеку с нарушенной психикой и сильно отличался от плавных, закругленных форм букв из предыдущих писем. Там было больше чернильных клякс, как будто Джесси не промакивала бумагу или не пользовалась ровной поверхностью для письма. Разумеется, она писала в постели, но, наверное, муж отказался помочь ей. От этой мысли Стелла испытала моментальную вспышку гнева. Она невольно подумала, что муж вообще отговаривал ее от попытки написать письмо. Глядя на листок, Стелла осознала, что ближе к концу почерк становился более плотным и упорядоченным.

Одно слово – «помогите» – выскочило оттуда, где Стелла сначала увидела лишь большую кляксу. Оно было написано под прямым углом к остальной части предложения, и Стелла развернула листок, чтобы лучше видеть. Отметины между строчками, которые она принимала за помарки или бессмысленные слова, сразу же превратились в разборчивые письмена. Да, буквы были крошечными и местами косыми, изгибаясь под разными углами между горизонтальными строками, но вполне читаемыми. Стелла взяла лупу, которой пользовался Джейми, и стала разбирать слова:

«Помогите мне. Я заперта здесь. Он не выпускает меня. Я слышу, как плачет моя малышка, но не могу ее увидеть. Боюсь, мы с ней больше не увидим друг друга. Найдите мою девочку. Скажите ей, что мама любила ее».

Стелла почувствовала, как у нее зашевелились волосы. Она подумала о Джесси, испуганной и беспомощной. Больной, страдающей и жаждущей вернуться к своим близким. Стелла поняла, что затаила дыхание, и заставила себя прекратить это. Пора выпить чаю или прогуляться – сделать что-нибудь осмысленное, чтобы рассеять нервную энергию.