Сара Перри – Мельмот (страница 38)

– Тише, – прошептала она. – Тише.

Она не плакала, и руки у нее не дрожали. Она просто сделала то, что от нее требовалось. Она быстро сняла три пластыря с плеча Розы и убрала их в кожаную сумку. Она постояла возле кровати, не отводя взгляда от того, что на ней лежало, потому что это тоже был ее долг. Коснулась застывшей поверх простыни руки – но был ли смысл прощаться? С тем же успехом она могла попрощаться с табуреткой, с увядающей бугенвиллеей, с белой железной спинкой кровати. Она быстро и бесшумно вышла.

Три дня спустя – дожди так и не начались, – вечером, в десять минут девятого, Арнела Суареса арестовали в его собственном доме. Обещанная вечеринка была в самом разгаре, и Бенджи, раскрасневшийся от удовольствия, потому что ему потакали во всем, восседал во главе стола. Его двоюродные и троюродные братья и сестры ели консервированную лапшу и тушенную в уксусе говядину с анисом, пили пиво из бутылки, поддразнивали Бенджи, умудряясь при этом ни разу его не обидеть, и смеялись над тем, как глупо выглядела Хелен, когда пыталась втягивать лапшу губами; Хелен смеялась вместе с ними.

Пришедшие были очень вежливы – эту роскошь им даровало висевшее на поясе оружие. Зачем же грубить, когда у тебя под рукой металлическая рукоятка и набитый свинцом ствол? Они были безжалостны. На них была синяя форма и синие фуражки с кокардами. Увидев их, миссис Суарес так отчаянно и с такой готовностью разрыдалась, как будто сразу вообразила себе множество тяжких уголовных преступлений, в которых могли бы обвинить ее сыновей. Бенджи, напротив, разразился громкими ругательствами, и Хелен даже не нужно было понимать отдельные слова, чтобы догадаться, что он злится, потому что перестал быть центром всеобщего внимания.

Арнел встал. Снял очки, сложил их и положил на стол. Посмотрел на Хелен и склонил голову набок. Похлопал по карману на рубашке, как будто там лежало краденое.

– Я же тебе говорил, – сказал он. – Разве я не говорил, что вор из меня никудышный?

Однако, по словам полицейских, дело было не только в краже. Точнее, их визит был связан с убийством женщины по имени Роза, которая скончалась в своей больничной палате во сне из-за передозировки опиоидов. Хелен ничего не понимала из их слов, только Rosa, Rosa, Rosa, и при звуках этого имени она видела темную голову, склонившуюся к ней на плечо, и слышала, как тонкая рука яростно скребет по простыне. Ей казалось, что все, из чего состоит ее тело, – кровь, внутренности, кости – переворачивалось, потом вставало на место, потом переворачивалось снова. Она вцепилась в стол. Подняла глаза на Арнела. Кожа на его скулах натянулась и побелела; он выжидал, пока они закончат, и ей почудилось, что он постарел в одну минуту. Он тихо заговорил, качая головой. Хелен следила за его жестами, слышала, что он отвечает им почтительным, примирительным тоном, что он не может поверить в случившееся; она даже разобрала, что он говорит: нет, ну конечно же нет – зачем мне убивать женщину, которую я никогда не видел? Потом (очень любезно, очень спокойно) ему заломили руки за спину и защелкнули на запястьях наручники, и Хелен выкрикнула: «Будь осторожен!» – и ей показалось, что ее собственные руки тоже выкручивают за спиной.

Все вокруг зашумели. Миссис Суарес рухнула на колени и заголосила, а Бенджи, который по-прежнему не мог подняться на ноги, всхлипывал и подвывал от злости. В соседних комнатах распевали песни ни о чем не подозревающие дети. Арнел дрожал так, что наручники у него на запястьях позвякивали. Полицейские по-прежнему любезно и спокойно повели его к двери. Хелен открыла рот. Слова, готовые сорваться с ее губ, были тяжелыми, как монеты, и она чувствовала их металлический привкус. Она открыла рот, но ничего не сказала. Арнел повернулся и снова посмотрел на нее. В этом взгляде она увидела немой вопрос и потом догадку, увидела, как ее образ в его голове меняется, рушится и перестраивается заново. Она ждала, что он вот-вот поднимет руку и обвиняюще укажет на нее, и поднялась: правосудие нужно встречать стоя. Но Арнел Суарес покачал головой.

– Сядь, сестренка, – попросил он. – Сядь.

Смотрел ли кто-то на них? Может быть, это холодный взгляд Свидетельницы скользнул по затылку Хелен Франклин? Она чувствовала это – чувствовала, что на нее устремлено множество глаз, и не только глаза Арнела, его матери и кузенов его кузенов, не только глаза полицейских, у которых не вызвало большого удивления присутствие за столом уроженки Запада. Нет, кто-то еще смотрел на нее – само воплощение правосудия изучало ее через увеличительное стекло.

– Сестренка, – повторил Арнел дрожащим голосом. – Сестренка, сядь.

Хелен послушно села, испытывая постыдное облегчение, и слова-монеты, готовые вот-вот сорваться с ее губ, так и остались неистраченными. Арнел яростно вскрикнул от боли, когда его резко и безжалостно дернули за наручники, и вместе с полицейскими исчез за дверью.

Слушательницы Хелен Франклин притихли и придвинулись ближе друг к другу. Опустевшие тарелки унесли, столик вытерли, и на нем появились новые блюда: сладкие желтые брусочки с гребешками взбитых сливок, которые называют «гробиками», и кусочки торта «Захер», покрытые до того толстым слоем глазури, что в них отражается свет люстр. (Фредди Байер смотрит на торт.) Хелен вцепляется в стол с такой силой, что пальцам больно.

– После этого я уехала домой, – говорит она. – Мама сказала, они знали, что надолго я там не задержусь.

Почему они молчат – от отвращения? Или это презрительное молчание? Хелен не в силах поднять голову.

– Его посадили в тюрьму, – продолжает она. – Наверное, состоялся суд. Я так и не смогла спросить об этом.

Мраморный столик холодный на ощупь. Вдруг чужая рука – белая, надежная, с коротко остриженными ногтями – неуверенно касается ее ладони.

– Вы поступили очень дурно, – говорит Адая, но голос ее звучит ласково. Хелен поднимает голову, видит очки с толстыми линзами и короткие светлые волосы и с удивлением замечает ту же застенчивую улыбку, которой Адая улыбалась ей в зеркальной часовне.

– Я знаю, – отвечает она, чувствуя, как ее наполняет легкость.

Альбина фыркает. Она уплетает «Захер». Ее наряд уже не белоснежный.

– Как по мне, он просто глупый мальчишка, – заявляет она. – Его же ни о чем не просили. Никто не говорил ему: возьми вину на себя, понеси чужое наказание. Ты просила? Нет. И зачем тогда все это? – Она размахивает вилкой с презрительным и в то же время торжествующим видом. – Бедная маленькая английская myš. Он подарил тебе жизнь, а ты что с ней сделала? Сама построила себе тюрьму. Идиотка!

– Я этого заслуживаю. Заслуживаю.

(Йозеф Хоффман серьезно кивает.)

– Знаете, – Адая кладет на руку Хелен свою прохладную ладонь, – страдать не всегда обязательно, даже если это заслуженное страдание.

Ее большой палец ласково поглаживает запястье Хелен.

Тея еще не сказала ни слова. Она хмурится. Хелен хорошо знает это ее выражение: Тея размышляет, задается вопросами, обдумывает факты. Ее глаза обводят зал – пианино, ловких официантов, плывущий за окном Национальный театр. Она расстегивает, потом снова застегивает, потом снова расстегивает бандаж на левом запястье, пробует сжать и разжать кулаки. В последнее время ее ослабевшие руки постоянно отекают. Пчела на пальце копошится в глазнице серебряного черепа. Наконец Тея произносит:

– Случай не такой уж и беспрецедентный. Помнишь Книгу Левит – там было о козле, на которого возлагали все грехи рода человеческого и уводили в пустыню умирать? Раз Арнел Суарес превратил себя в козла отпущения, правосудие свершилось. Более того, свершилось даже дважды, учитывая твое самонаказание и отречение от всего. – Она доверительно склоняется к Хелен: – Мы с Карелом все пытались понять, что же с тобой такое. В конце концов решили, что ты воспитывалась у иезуитов и по вторникам хлестала себя плеткой.

Просто нелепо, с какой беспечностью они отнеслись к ее рассказу, и Хелен протестует.

– Вы не воспринимаете меня всерьез, – говорит она. – Иначе вы бы встали и ушли.

Альбина пожимает плечами:

– Эта женщина. Роза. Ты сделала то, о чем она тебя просила. Я бы сделала то же самое и даже петь не стала бы.

И Хелен ей верит, на мгновение представив себе, как однажды утром просыпается и видит Альбину, приближающуюся к ней с подушкой в руках.

Тея задумчиво добавляет:

– Будь я его адвокатом, пожалуй, мне было бы что сказать на суде в его защиту. Но я не его адвокат. Срок давности по твоему преступлению истек, малышка Хелен.

Адая пересыпает жемчуг из одной ладони в другую. Она говорит мягко, извиняющимся тоном:

– Возможно, это не так и ее приговор пожизненный.

– И это правда! – Хелен благодарна Адае за то, что хотя бы она не обманывается, не пытается представить суду смягчающие обстоятельства, не протягивает ей руку милосердия.

– Адая, положи это куда-нибудь и подай мне сумку, – велит Тея.

Из-под стола появляется сумка, на которой изображена идущая в бой армия времен Ренессанса. Тея возится с застежками, отмахивается от Адаи, предложившей помощь, и наконец извлекает сложенную стопку бумаг. Она кладет ее на стол, расправляет замявшиеся края и смахивает крошку хлеба с титульного листа («Каирские дневники Анны Марни»). Все это проделывается так медленно и благоговейно, как если бы это была рукопись, найденная среди пепла на острове Линдисфарн[21], а не пятнадцать напечатанных на принтере Карела листов формата А4. Рядом с пианино начинаются танцы, паренек в бархатном шарфе приобнимает женщину лет пятидесяти.