Тут женщина, которую, думаю, отныне надлежит мне именовать Мельмот, рассмеялась ужасным смехом; так смеются лишившиеся рассудка, коих выгоняют вон из дома на улицу, где они предаются безумию своему, словно псы блуду. Затем и Мельмот в свой черед поднялась на ноги и будто бы заполнила собою всю каморку: ее волосы, одеяние и самый запах (походивший, как поведала мне Алиса, на аромат лилий, с трупным смрадом смешанный) проникли в самые дальние ее уголки, подобно тени. И молвила Мельмот: «Я собственными глазами видела, чего стоит любовь Божия. Цена ее столь высока, что ты останешься вечною должницею и будешь выплачивать долг свой не деньгами, но прахом и костями, из которых тело твое состоит!» Сказав сие, Мельмот потянулась к Алисе и заключила ее в любовные объятия, а запах лилий так сделался силен, что казался чумным зловонием; Алиса чрез то лишилась чувств и не имела сил ее оттолкнуть, и голова ее помимо воли склонилась на грудь женщины, укрытую колышущейся черною тканью.
Так лежала она в обмороке, а пред глазами у ней вереницею возникали зрелища самых чудовищных пыток, о каковых она в невинности своей и добродетели помыслить не могла и каковых никогда не видела; в тот момент кончилась Алисина юность, как если бы с глаз ее сорвали покровы, с коими все мы рождаемся на свет и кои скрывают от нашего взора то, что люди способны сотворить с себе подобными. Она видела двоих мужчин, привязанных цепями к деревянному столбу, а у ног их – вязанки хвороста. К прутьям поднесли факел, и один из приговоренных начал утешать другого, уговаривая его набраться мужества, ибо хоть пища их с утра и была кислой, но уже вечером трапеза их будет сладка; вскорости он умер. Однако второй, к превеликому его ужасу, оставался жив, ибо ветки были слишком сырыми и огонь лишь оставлял на теле его ожоги. Мучимый нескончаемою страшною болью, принялся он умолять подбросить ветвей в костер, дабы пламя разгорелось яростнее и тем самым приблизило его конец, снова и снова он заклинал их, и взывал к милости Господней, и кричал: «Больше дров! Пощадите меня, сэры, больше дров!» Так прошло добрых полчаса, и он все еще был жив, покуда наконец один человек, не убоявшись наказания, не схватил топор и не воздвиг вокруг столба целую гряду сучьев; тогда пламя вспыхнуло ярче, и несчастный наконец испустил дух.
Затем увидела она другого человека, уже в преклонных летах, привязанного к столбу. Рассветало, пели жаворонки, и подле приговоренного, словно на ярмарке, собралась огромная толпа; люди были в великом возбуждении, ибо есть среди нас те, кто алчет жестокости, подобно страдающему от жажды, алчущему глотка воды. Пламя с яростию пожирало сего несчастного, но он молчал, устремив взор к небесам, и ударял себя в грудь правою ладонью, пока оная не сгорела дотла; тогда он продолжал бить себя тем, что оставалось от его руки, пока жир не начал капать на землю.
Затем увидела она молодую женщину, едва ли намного старше ее самой, с узелком на шее, рыдавшую и молившую, чтобы ее матушке не рассказывали о том, что с нею случилось. И снова ветви были слишком сыры, так что огонь не разгорался, и чрез то муки женщины становились сильнее; она умирала медленно, словно танцуя на охапках хвороста и непристойно извиваясь в цепях, каковое зрелище чрезвычайно веселило толпу любопытных и тех мужчин, что в похоти своей донесли на нее. Наконец, взывая к Спасителю, она склонилась головою к пламени, и узелок на груди у ней загорелся. Но оный повешен был ей на шею некоей родственницей и наполнен был порохом, а потому раздался взрыв, и с тем окончилась земная жизнь несчастной.
Все сие Алиса Бенет видела и слышала так ясно, как если бы сама стояла в пламени, и картины те, как она сказала мне, произвели в ней надлом, и весь ужас нашего мира предстал перед ее очами. Тогда промолвила Мельмот: «Видишь ли теперь, что тебя ожидает? Разве сие не справедливое воздаяние за твою гордыню и безрассудство? Однако ж я не могу позволить тебе претерпеть такую муку. Я стану твоею спутницей и уведу тебя отсюда; ты будешь ходить со мною вместе до скончания дней твоих, и даже видя то, что видела я, и слыша то, что слышала я, уже не лишишься мужества!»
Потом, видя, что объятая ужасом Алиса не понимает, какая судьба ей уготована, Мельмот прибавила: «Не считай меня посланницею дьявола, ибо сие неправда. Я лишь бедная женщина, и я одинока, как и ты. Я осуждена, как и ты! Разве не можем мы разделить наш обоюдный приговор? Взгляни на дверь: даже железные засовы не удержали меня. Пойдешь ли ты со мною скитаться все оставшиеся дни твоей жизни и искать утешения друг в друге?»
Тогда Алиса молвила: «Я не знаю тебя, но знаю без сомнения, что ты искушаешь меня, ибо сердце мое предает меня! Однако Спаситель наш не дрогнул в конце, когда пот Его выступил крупными каплями крови, и хоть желал Он, чтоб горькая чаша сия миновала Его, но при том испил ее до дна во имя любви к тем, кого Он выбрал!»
«Вот как! – молвила Мельмот и продолжала мягче: – Значит, ты избрана Богом?»
«Воистину!» – отвечала Алиса.
«Коли так, то можно ли погубить твою душу?»
«Нет, ибо еще перед созданием мира имя мое было вписано в Книгу жизни».
«Потому ли было оно вписано туда, что завтра ты пройдешь сквозь огонь?»
«Имя мое было вписано туда лишь благодатью Божией, а не вследствие моих деяний».
«Так значит, дитя, не гордыня ведет тебя на костер?»
«Сие не гордыня, а верность Господу моему, ибо отречься от Него было бы грехом».
«И каково было бы наказание твое, случись тебе избежать костра?»
«Я уповала бы на милость Божию, веря, что Он простит мне прегрешение мое и постыдное малодушие».
«Твоею ли рукою был создан Престол милости?»
«Нет!»
«Ты ли явила славу Божию в виде столба облачного и огненного?»
«Я ничего не сделала, я ничего не могу, – я говорю лишь, что Господь обещал ниспослать благодать».
«И кто знает больше всех о благодати Божией?»
«Грешник».
«И кому простится больше всех?»
«Тому, кто грешнее всех!»
«Тогда, Алиса, – друг мой, сердце мое! – не хочешь ли ты изведать самые глубокие глубины любви Божией? Не совершишь ли ты многие грехи, дабы простилось тебе многое? Получив большее прощение, не станешь ли ты любить еще больше?»
Тут Алиса, изнемогши под тяжким бременем ужасов, каковые предстали глазам ее и каковые ожидали ее, ощутила такую усталость во всех членах своих, и в душе, и в разуме, что упала на пол. И тогда Мельмот коснулась губами своими ее губ, и прижалась грудью своею к ее груди, заключив ее в объятия столь же порочные, сколь и целомудренные, и молвила: «Любезная моя Алиса, о ком я так тосковала, за кем я следила, с кого никогда не сводила взгляда! Алиса, не предавай плоть свою огню, но отдай душу свою на милость Господа. Изведай глубины сей милости – разве не простится тебе многое за многие грехи? Алиса! Пойдем со мной! Возьми меня за руку, ибо мне так одиноко!»
Все сие Алиса Бенет поведала мне, рыдая столь неистово, сколь никогда на моей памяти не рыдало даже дитя, и не прибавила более ничего. Зачастую она приподнималась на подушках, поскольку была еще слаба, и устремляла к окну остановившийся взор, словно влюбленный, ожидающий свою любовницу, – нет, словно должник, ждущий, что в дверях появится судебный пристав. Я дал ей напиться из кружки, и она накрыла мою руку своей – той самой, на коей был выжжен крест. Наконец, перестав рыдать, она попросила меня вверить ее Божией милости. На рассвете, с пением петухов, она произнесла последние свои слова: «Будьте осторожны, сэр, как бы она не следила за вами, ибо одиночество ее ужасно и она не может вынести его». С тем она предала себя суду Божьему и затихла.
Любезная моя Елизавета, я хотел бы вернуться к тебе скорее, чем ты того ожидаешь; по ночам меня снедает тревога, и временами я совершенно убежден, что пара Глаз следит за мною и что Глаза сии не походят на мои или твои, ибо видят не только мои поступки, но и мысли, и самую душу мою вплоть до наичернейших ее глубин! Через пять дней я снова буду подле тебя, целый и невредимый. Моли Бога, чтобы со мною ничего не случилось, ибо я убежден: стоит мне отложить перо и повернуться к постели, как я вижу нечто похожее на клубок дыма, что курится вдалеке, хоть на самом деле комната моя совсем невелика, и чувствую сладостный запах – аромат лилий…
Смотрите! Наступил вечер, снегопад прекратился, брусчатка на Карловом мосту и Староместской площади блестит и вероломно уходит из-под ног, и то и дело кто-нибудь где-нибудь да споткнется. Мастер Ян Гус в зимнем плаще молча глядит куда-то поверх толпы – если хотите, можете представить, что он вспоминает, как шел когда-то на костер в бумажном колпаке с изображенными на нем пляшущими чертями. Впрочем, может быть, он просто наблюдает за мышами, пирующими в мусорных урнах у его подножия. В унизанных лампочками киосках торгуют ветчиной на кости и жаренными в масле кружочками картошки, тонкими, как бумага. Астрономические часы бьют семь.
Хелен Франклин, сидящая в Национальной библиотеке Чешской Республики (вы помните ее светлую башню и призраки иезуитов, молящихся в боковых приделах), понимает, что не в состоянии работать. Не только потому, что вместо немецкоязычной брошюрки, предупреждающей о первых симптомах катаракты и начале слепоты, она видит перед собой последние строки письма сэра Давида Эллерби, и не только потому, что от ее места рукой подать до столика двести девять, за которым Йозеф Адельмар Хоффман записал историю собственной жизни и встретил свой конец. Даже не только потому (хотя вы, несомненно, были правы, когда подумали об этом), что где-то среди этих читателей, сидящих к ней спиной, – среди множества спин склонившихся над книгами студентов – может поджидать ее безмолвная Мельмот Свидетельница, делая пометки на полях рукописи под названием «Прегрешения Хелен Франклин».
