Сара Пеннипакер – Дорога домой (страница 24)

Он опять повесил рюкзак на перила и повернулся к костру. И только тогда увидел и понял, что он сделал.

Гнездо. Он построил гнездо и предал его огню вместе с ошмётками и обломками своей прежней жизни. В точности как в мифе о фениксе. Пахнет, правда, не благовониями, а шерстью, бумагой, расплавленной пластмассой и горелой резиной от кроссовок, но суть остаётся прежней: из пепла старой жизни возникает новая.

Притихший огонь неторопливо заканчивал свою работу. Вслушиваясь в его потрескивание, Питер закрыл глаза. Странно, как одни и те же сюжеты кочуют сквозь время. Мама любила миф о фениксе и ему рассказывала – он и сейчас помнит, как звенел от волнения её голос, когда она доходила до главного: начать сначала, заново, с нуля.

В день, когда он покинул Волу и пошёл искать Пакса, он с помощью этой истории убедил её сжечь старый протез, деревянную ногу, которую она много лет таскала на себе – так она наказывала себя за то, что́ ей приходилось делать на войне. Питер был уверен, что наказание чересчур затянулось и давным-давно себя изжило. Вернувшись спустя несколько недель, он увидел, что его замысел сработал: Вола стала носить настоящий протез – признала, что её страшный долг выплачен сполна.

Позже Вола рассказала о фениксе своему другу – водителю автобуса, которого терзали его собственные демоны. Кто знает, кому он в свою очередь поведал эту историю; кто знает, скольким людям она помогла раньше, ещё до того, как о ней услышала мама?

Питер открыл глаза и заставил себя досмотреть, как остатки груды превращаются в пепельный холмик. Только когда дым над углями полностью рассеялся, он наконец отвёл взгляд от кострища.

Сперва он подумал, что это мираж: рядом с сараем сидел Пакс, держа в пасти что-то маленькое и пушистое.

Питер потёр глаза. Но видение не пропало. Пакс был настоящий, и в зубах у него был лисёнок. Похоже, что мёртвый.

Значит, банка всё-таки попала в дочь Пакса. Питер её убил. И теперь Пакс пришёл сказать ему: Посмотри, что ты наделал.

Питер закрыл лицо руками, как последний трус. Потом вспомнил: день храбрости. Убрал руки и открыл глаза – посмотреть, что же он наделал.

И тут лисёнок шевельнулся.

Питер резко выпрямился.

Пакс обогнул догоревший костёр и подошёл прямо к ступенькам веранды, всё это время не сводя глаз с Питера.

– Я не хотел в неё попасть… – начал Питер, но осёкся. Он всё равно никогда не сможет объяснить. – Что?

Словно в ответ, Пакс опустил дочь к его ногам, и она сразу показалась невероятно маленькой. Она попятилась, дрожа, попыталась спрятаться между передними лапами своего отца.

Питер автоматически протянул руку – погладить, успокоить, – но отдёрнул и быстро посмотрел на Пакса: не против ли он? Увидев, что Пакс не возражает, прикоснулся одним пальцем к лобику: маленький череп под шелковистой шёрсткой был хрупкий, как яичная скорлупа.

– Что, Пакс? Покормить её? Еда у меня есть.

Пакс переступил через дочь и прильнул к Питеру, уложил голову между его подбородком и ключицей – когда-то он любил так засыпать. Питер ухом ощутил тёплое, тихое дыхание друга. Горло к горлу, пульс к пульсу – это была поза доверия, и Питер понял, что он снова прощён, и чуть не заплакал.

Лисичка мяукнула. Она потянулась, привстала на задних лапках, Пакс склонился к ней, и они потёрлись носами.

Что-то промелькнуло между отцом и дочерью – и Питеру не нужен был переводчик, чтобы понять. Пакс утешал её и подбадривал, говорил, что любит и что всё хорошо.

А потом, к изумлению Питера, Пакс повернулся и пошёл прочь.

Питер подскочил:

– Ты куда?!

Лисичка заковыляла вслед за своим отцом, но качнулась и завалилась на левый бок. Глаза её в панике округлились, она встала, пошла, но через пару шагов снова упала. И тогда она завыла.

Услышав её плач, Пакс остановился и обернулся – но не пошёл назад. Он поднял взгляд на Питера.

И Питер понял.

– Ох, нет. Только не это. Вернись!

Пакс дошёл до края двора, где начинался лес, и сел. Было ясно, чего он ждёт.

– Я не могу! Нет!

Но Пакс сидел и ждал.

До чего же он доверчив, подумал Питер, и стыд залил его волной.

– Хорошо, – сказал он громко, чтобы лис услышал. – Я её возьму.

Он присел на корточки и взял в ладони крошечное существо.

Лисичка была неправдоподобно лёгкая – шкурка да кости, да огромные перепуганные глазищи – и скулила так, что у Питера сжалось сердце.

– Пакс, подожди! – крикнул он. – Вернись! Пожалуйста!

Но Пакс поднялся – и скрылся в лесу.

Питер смотрел ему вслед. Он чувствовал себя покинутым и в то же время чувствовал: что-то кончилось, круг замкнулся. Когда-то он отпустил Пакса, потому что понял, что так его лису будет лучше. А теперь Пакс по той же причине оставляет ему лисёнка. Потому что – это совершенно точно – Пакс никогда и ни за что бы не оставил родную дочь, если бы не был в отчаянном положении и если бы не был уверен, что ей так будет лучше.

Питер вспомнил, что ответил ему отец, когда он сказал, что хочет остаться у Волы: «Если тебе с ней надёжно и спокойно – значит, вполне семья».

– Ты хороший отец, Пакс! – крикнул он другу, который уже скрылся из виду. – Но только я не вполне семья.

Питер опустил взгляд на крошечный комочек, съёжившийся в его ладонях. Неужели он всё-таки попал в неё и ранил? Он внимательно осмотрел её и, не обнаружив никаких повреждений, поставил на землю. Она попятилась – и опять споткнулась и завалилась набок, как будто обе её левые ножки, задняя и передняя, отказывались ходить.

– Я всё понял… – Потрясённый, он снова поднял её и прижал к горлу, под подбородком. Эта дрожь, эта неспособность держать равновесие… всё как у тех енотиков, про которых рассказывала Джейд. – Это вода. Ты пила отравленную воду.

Мелькнула безумная мысль: Джейд говорила, как выводить из организма тяжёлые металлы – нужно молоко, активированный уголь, что-то там ещё… Может, он сумеет вылечить эту малышку и потом выпустить на волю?

Но нет. Полное восстановление невозможно, сказала Джейд. А в дикой природе необязательно даже иметь серьёзный недуг – достаточно и небольшого изъяна, чтобы не выжить.

Прежний Питер – тот, каким он был до Пакса, – взял бы её к себе и растил бы. Но он-то теперь не прежний. А у этого, нового Питера есть только один выход. Он поступит гуманно – так, как должен был, по словам отца, поступить с Паксом.

– Прости, – сказал он лисёнку. – Ты не будешь страдать, обещаю. Но я не могу сделать это здесь. Вдруг твой папа ещё не ушёл далеко. Или вдруг он решит вернуться.

Питер усадил девочку-лисичку в рюкзак, на коробку с прахом, чтобы её ничем не придавило. С рюкзаком на плечах пошёл в сарай за лопатой, а оттуда – в подвал, в мастерскую, где отец хранил охотничье ружьё.

Питер в жизни не прикасался к этому ружью. Отец несколько лет уговаривал его научиться стрелять, но Питер всегда отказывался. Его мутило от одного только взгляда на ружьё – сразу вспоминались те слова отца: помочь умереть безболезненно.

Теперь он протянул руку и взял его.

И, с лопатой в одной руке и ружьём в другой, зашагал на кладбище.

41

Спустя всего несколько прыжков потребность вернуться за дочерью сделалась невыносимой.

Пакс остановился. Протиснулся сквозь густую весеннюю поросль, осторожно высунул голову.

Увидел, как Питер опускает его дочь на землю, – и мышцы ног задрожали, готовясь помчаться к ней.

Но Питер опять поднял её, и нежно прижал к шее, под подбородком, и заговорил с ней очень ласково и заботливо, и она перестала извиваться.

Однако Пакс всё ещё колебался. Он разрывался на части.

И тут Питер посадил крошечную лиску в свой рюкзак.

Тревога отпустила Пакса. Рюкзак был для его мальчика священным хранилищем. Сезон за сезоном, год за годом Питер носил рюкзак при себе, на себе. Да и самому Паксу он когда-то служил приютом.

Теперь он точно знал: дочь будет в безопасности.

Пакс развернулся и побежал. Быстрее и быстрее. Он будет бежать весь день, он будет бежать всю ночь. Бежать, пока не добежит до норы под крыльцом сарая на Заброшенной Ферме.

И не потому, что там – лисы, которые любят его и ждут.

Не потому, что всё вокруг поёт в предвкушении лета с его чудесным изобилием.

Он будет бежать, потому что иначе у него разорвётся сердце.

42

Питер остановился перед решётчатыми воротами кладбища – ноги вдруг вросли в землю, отказываясь шагать.

Он шёл сюда по Главной улице, прямо по середине проезжей части, и ему было не по себе от того, что за всю дорогу он не услышал ни одной машины. Через месяц или даже раньше, когда Воины Воды всё очистят, люди начнут возвращаться – вот тогда ему станет легче. Но и труднее. Джейд правильно сказала: тринадцатилетним не разрешается жить одним, без взрослых. Это тоже проблема, которую предстоит решить. Но не сегодня.