Сара Мосс – Фигуры света (страница 48)

– Алли, – шепчет тетя Мэри.

Алли хмурится. У нее что, юбка в крови или воротничок сбился?

– Ой. Простите, мистер Кавендиш. Я слишком много времени провожу в больнице и забываю, о чем не пристало говорить в приличном обществе. Сегодня очень красивый закат, правда?

Он подается вперед:

– Право, мисс Моберли, нам всем жилось бы несравненно лучше, если бы важные темы чаще считались приличными. Как по-вашему, роды в больнице проходят удачнее, чем дома?

Она потягивает чай – согревающий, обжигающий – и взглядывает на тетю Мэри.

– Говори уж, дорогая. У тебя просто очень допотопная тетка.

– В случае с неимущими – разумеется. По крайней мере, у нас они могут отдохнуть, помыться. Иначе матери с младенцем с самого рождения придется делить постель с другими детьми. Еще, если это необходимо, мы можем подать прошение в Воспитательный дом[36], если понимаем, что в противном случае новорожденного ждет недолгое и неласковое будущее.

– Алли, ну будет тебе.

Она откидывается на спинку кресла.

– Тетя Мэри, я думаю, мистер Кавендиш знает, что детей находят не в капусте.

В его глазах плещется веселье.

– Знаю, да. И еще, что дети не всегда рождаются, когда их ждут, или у тех, кто их ждет. Джордж рассказывал, что вы еще много помогали падшим женщинам, верно, мисс Моберли?

– Алли, что ты наговорила мальчишке?

Алли задумывается:

– Почти ничего, тетя Мэри. Но он что-то услышал в школе, и в этом возрасте любопытство всегда берет верх. Я велела ему спросить дядю Джеймса. Этим занимается моя мать, мистер Кавендиш. Я и не пытаюсь сочетать медицину с другими делами. А что вы? Ваша работа ведь тоже не оставляет вам времени на благотворительность?

– Не оставляет времени на то, чтобы заделаться филантропом. Но я стараюсь замечать окружающую меня нужду и также замечать то, что от моих замечаний никому лучше не становится и что сам я уже не могу свалить мое бездействие на мое же невежество.

Они улыбаются друг другу.

– Алли, возьми сэндвич, – говорит тетя Мэри. – Я точно знаю, ты не обедала.

Глава 9

«Пчела»

Альфред Моберли, 1880

Резьба, тисовое дерево, 6 × 2

Подписано АГМ, дата отсутствует

Провенанс: семья Моберли, завещано галерее «Виктория» Алетейей Моберли Кавендиш в 1929 г.

Это единственный достоверно атрибутированный пример работы по дереву авторства Моберли, этим ремеслом он занимался в начале своей карьеры, когда разрабатывал дизайн мебели, а в зрелом возрасте это стало для него чем-то вроде хобби. Пчела длиной с палец, достаточно большая, выточено все до малейших деталей, вполне возможно, что образцом ему послужили насекомые из коллекции Стрита. Пчела вырезана из тисового дерева – возможно, древесина взята у тиса, росшего на кладбище при церкви Святой Маргариты, известно, что он рухнул зимой 1879 года, – и чем ближе к жалу пчелы, тем чернее становятся кольца на древесине. Если глядеть через лупу, под щитком просматриваются инициалы АГМ; следует отдать дань точности и мастерству Моберли, которое не изменило ему даже в зрелом возрасте.

Оказывается, его легко перепутать с другим мужчиной. Он принадлежит к определенному типу – к определенному роду, – и пока она не увидит лица, ей подчас трудно понять: вот это поджарое тело, рыжие волосы и пружинистая походка – Том или не Том? Половина мужчин в Лондоне, в этой части Лондона, носят черные шляпы и пальто, держат в руках портфели. Он, как и всегда, приходит вовремя: перед омнибусом, в котором едет Том, расступаются толпы, шнурки распутываются сами собой, словоохотливые поставщики вспоминают о важных встречах. Если что-то перестает ладиться, говорит Том, – с ключами, с крышкой от шкатулки, где тетя Мэри держит вышивание, – на то всегда есть причина и его дело – отыскать эту причину, устранить неполадку, но чаще всего вещи ладят с Томом, и не только всякие машины и инструменты, которые откликаются на его мастерство, но и всякие будничные мелочи. Прачки не теряют его вещей, почта – его писем. Дорогая мисс Моберли, я хотел бы заглянуть к вам сегодня после обеда и подумал, что вам, возможно, захочется прогуляться по парку, раз уж, кажется, будет солнечно. Он очень серьезно относится к погоде. Она делает шаг назад, прячется за занавеской, как раз когда он, взбегая по ступенькам, вскидывает голову, прежде чем скрыться в портике. Когда раздается звонок, она замирает перед зеркалом, поправляет выбившиеся из шиньона прядки волос, разглаживает корсаж – обычные ритуальные прихорашивания; стоит ей сделать несколько шагов – и все будет по-старому.

Он подставляет ей локоть, когда они переходят дорогу, где кэбы и повозки теснят первые в этом сезоне открытые экипажи. Неожиданно для самой себя она берет его под руку и также неожиданно совсем не возражает, когда он не опускает руку и в парке. С тех пор как она последний раз вспоминала о них, платаны покрылись листвой, густой бирюзовой зеленью, слишком сочной, акварель с таким не справится, а вокруг фонтанов в квадратном пруду утята поспешают за матерями.

Он прижимает ее руку к своему пальто.

– В прошлом году в это же время я изо всех сил старался, чтобы меня не унесло в Северное море. Наверное, и тогда здесь цвели тюльпаны.

Она роется в памяти. Апрель. Пациенты с лихорадкой.

– А я даже и не знаю. Конечно же, я бывала днем на улице, но никаких воспоминаний об этом у меня не осталось.

Он ничего не отвечает. Может быть, она слишком мрачно это сказала?

– Вы строили маяк? – спрашивает она.

На солнце волосы у него кажутся еще ярче – цвета металла, какого нет в природе.

– В тот раз разбирал. Странное там место. Отмель, и такие низины, что каналы меняются из года в год. Башня стояла там три сотни лет, наверное, была вехой и для тех, кто плыл по морю, и для тех, кто ехал посуху, потому что в тех краях поля ровнее водной глади. Двадцать лет тому назад, когда Ричард Пенвеник впервые получил заказ на строительство нового маяка, судоходный канал там был, но через два года после этого случился сильный шторм. Волна может сдвинуть даже самую высокую башню, но в этот раз сдвинулось не здание, а сама вода. Наутро после шторма от канала остался ручеек в песке, такой и мальчишка может перейти, не замочив коротких штанишек. Мы, конечно, ждали, вдруг стечение обстоятельств, укравшее у нас воду, так же ее и вернет, и обслуживали этот ненужный маяк восемнадцать лет, пока наконец мистер Пенвеник не отправил меня снять механизм и линзу.

Ребенок в голубом платье и белом фартучке перебегает им дорогу, за ним бежит ребенок помладше – в матросском костюмчике, захлебываясь от смеха и чуть не падая с ног.

– Мне всегда казалось, что береговая линия неподвижна. Как на карте. Но конечно же, это не так.

– Нет. И дело даже не в том, что движется сама земля и на южном побережье осыпаются скалы, не в зыбучих песках на востоке, а в вечных приливах и отливах. Скажу так: наша страна теряет и обретает несколько десятков квадратных миль песка и камня с каждым оборотом планеты.

Она замедляет шаг, словно бы голова у нее пошла кругом от этого надмирного вида. Ей видится Земля, величественно вальсирующая сквозь свет и тьму, каждый массив суши сжимается и расширяется, будто дышит.

– Но ваши маяки выстоят.

Он с улыбкой оборачивается к ней, чуть сдавливая ее руку.

– Будем надеяться. Это моя работа, наша работа – сделать так, чтобы они выстояли. Но мы ведем непрерывную битву с морем и ветром, и не только на побережье, с помощью камней и извести, но и в конторе мистера Пенвеника в Фалмуте, с помощью физики и математики. Победа не всегда остается за нами. Мистер Пенвеник убеждает нас, что наши поражения столь же полезны для науки, как и наши успехи, но это стариковская философия. – Он хмурится, чуть расслабляет руку. – Не скажу, чтобы я научился любить свои ошибки.

Ей хочется стянуть перчатки, пощупать его твидовый локоть голыми руками.

– То же самое говорят и о хирургии. Почти все, кто умер на операционном столе, избежали куда более медленного и болезненного конца. Но все равно – мы распоряжаемся жизнями. И вы тоже.

И даже больше, чем она, ведь корабли перевозят сотни душ. Она снова видит волосы Мэй, подрагивающие на воде, будто водоросли. Волны, конечно же, вытащили шпильки у нее из волос.

Он похлопывает ее по руке свободной рукой:

– Что-то мы слишком серьезны в такой солнечный день. Скажите, мисс Моберли, будут ли у вас летом каникулы? Станете ли вы праздновать получение диплома? Или вернетесь домой?

Коридор в родительском доме раззявливается, обдает ее холодным дыханием.

– Я надеюсь получить работу и уеду туда, где она найдется. Женщинам по-прежнему непросто открыть частную практику, да и не каждая больница нас примет. Возможно, у нас будет вакансия. Я не горю желанием возвращаться к родителям.

А вот Анни хочет этого, хочет и дальше жить со своей жизнерадостной семьей в их жизнерадостном доме. Стоит же Алли подумать о лете, об открывающемся перед нею будущем, и ей кажется, будто она – какой-то неоперившийся птенец. После определенного возраста почти у всех у них получается приземлиться. А вот снова взлететь удается уже далеко не всем. Она молчит.

– Я вернусь в Корнуолл, – говорит он. – Мистер Пенвеник только что выиграл какой-то подряд в колониях. Подробностей он мне не сообщал, но хочет, чтобы я помог ему с чертежами. Я льщу себя надеждой… ему ведь уже шестьдесят пять. Его сын – железнодорожный инженер, и он не выказывает никакого интереса к маякам.