Сара Мосс – Фигуры света (страница 25)
Мэй говорила о своих школьных подружках, о том, кто что сказал про новое платье Клариссы.
– Прости. Я просто не пойму, какое им всем дело до того, кто во что одет.
Мэй подпрыгивает, будто ее нетерпение сложно облечь в слова.
– Разумеется, это потому что мы все легкомысленные вертихвостки и больше думаем о ленточках, чем о спасении бедняков. Ну правда, Аль, по-твоему, миссис Батлер совсем не думает о том, как она одета? Еще как думает, скажу я тебе. Можно быть и доброй, и красивой. Но не без труда.
Алли оглядывает собственную одежду. Мама совсем запретила им носить корсеты, и под пальто ее тело расплывается, не держит форму. Жакет старый, мамин, кое-как перешитый Дженни. На юбке, которую она носит уже несколько лет подряд, заметны заломы от отогнутых подгибов, а у блузки немодный широкий воротничок и чернильные пятна на рукавах. Ее тело, спрятанное под пальто, жакетом, блузкой, нижней юбкой и сорочкой, никак не желает принимать те формы, которые она видит на картинах папиных друзей или у классических статуй, хоть мама и говорит, что только в современной Европе женское тело принято перетягивать потуже, а вот греческие и римские женщины были красивыми, потому что много двигались и находились на свежем воздухе. Мама не знает ни греческого, ни латыни.
– Ты прекрасно знаешь, что я восхищаюсь миссис Батлер. Но у нее есть деньги, а еще вкус и свободное время. И красивое лицо, кстати. Как мне добиться этого, да еще и стать врачом? Моим пациентам будет все равно, во что я одета.
Мэй оглядывает ее с ног до головы:
– Может, и нет. Врачам ведь нужно выглядеть преуспевающими, правда? Кому нужен врач, который себе и ботинки купить не может?
Кто знает, как женщине-врачу нужно одеваться? Мисс Найтингейл[20] настаивает на том, чтобы ее медсестры носили форму, якобы для того, чтобы иметь профессиональный вид, но в основном, понимает Алли, для того, чтобы их перестали принимать за проституток – единственных женщин, которых обычно видят в солдатских лагерях. Многих женщин, и в Библии, и в проповедях, клеймят позором за то, что они больше думают о собственных нарядах, чем о спасении души. Оказывается, заклеймить позором могут и за обратное. Мир снова зажимает ее в тисках, душит самой своей невозможностью.
– Тьфу ты! – говорит Мэй. – Фрост здесь.
Они уже у самых ворот, за угол не свернешь. Преподобный Фрост стоит на пороге, словно собираясь уходить.
– Он интересный человек, – говорит Алли.
Это правда, но сейчас ей больше всего хочется выпить чаю, а затем посидеть пару часов в покое, чтобы приготовиться к завтрашнему переводу с латыни и экзаменовке по математике.
– Работа у него, должно быть, интересная, но послушать его, так и носки штопать – и то веселее. Да он и не станет с нами разговаривать. Ему нравятся падшие женщины, мы для него слишком респектабельные. Улыбайся!
Мэй напускает на себя подчеркнуто скромный вид.
Преподобный Фрост – новый викарий в приходе Святой Екатерины, только недавно из Оксфорда. Едва приехав, он провел ночь в работном доме, чтобы лучше понимать, как живут люди, которым он будет служить, и теперь еще кормит супом учеников своей воскресной школы. Может, они и ведомы телесным голодом, но вскоре приучатся понимать, что живы они не хлебом единым. Он говорит, что никто не знает прихожан лучше, чем мама, и что он надеется с ее помощью предотвратить обнищание прихода, сделать так, чтобы благотворительность распространялась только на тех, кто способен к самосовершенствованию, и не расходовалась на то, чтобы поддерживать не заслуживающих ее бедняков в их лености. Он попросил маму возглавить новый кружок Дам-Посетительниц, которые будут регулярно посещать дома прихожан и делиться с ними советами и наставлениями по поводу того, как содержать дом в чистоте, обращаться с деньгами и воспитывать детей. Благотворительные средства и труды будут потрачены впустую, если выпивка, мерзость и непристойность так поглотили людей, что они не извлекут никакой пользы из преподанных им уроков.
Мама стоит у двери. Преподобный Фрост оборачивается к ним, берет в свои руки сначала руку Алли, затем – Мэй.
– Добрый день, мисс Моберли. И мисс Мэй. Надеюсь, вы в добром здравии?
Они что-то бормочут в ответ.
– Замечательно. Я как раз говорил вашей маме, что новому швейному кружку требуется помощь юных леди. Читать женщинам, может быть, играть с их детишками и тому подобное.
Алли и Мэй изо всех сил стараются не переглядываться.
– С радостью. – Мэй смотрит себе под ноги, словно бы от застенчивости не решается взглянуть ему в глаза. – Мы, правда, очень заняты в школе. И у сестры хрупкое здоровье. Но, может быть, на Рождество, на каникулах…
На Рождество они собираются ехать к тете Мэри в Лондон.
– Я поговорю с дочерями, – говорит мама. – Конечно, они помогут. Заходите, девочки. Мне нужно кое-что вам рассказать. Доброго вам дня, мистер Фрост. Разумеется, на помощь Мэй вы можете рассчитывать.
Он кланяется. Захлопывает за собой калитку.
Мама придерживает для них дверь и начинает говорить, прежде чем они успевают повесить пальто. Дверь так и стоит нараспашку, и с мостовой в дом влетают цоканье копыт, перестук колес, мужской смех и несколько листьев. Маме нужно, чтобы Алли и Мэй помогли ей. Она написала статью для «Манчестер таймс» о маленькой девочке по имени Эмили, и теперь некоторые люди говорят, что она написала неправду или что описываемые ею события – это нечто из ряда вон выходящее, а не самое обычное явление. Эмили попала в приют из венерической больницы, где ее целое лето – пока Мэй и Алли бездельничали в горах – лечили от ужаснейшей болезни. Эмили двенадцать. Отца она не знала, мать работала на фабрике и два года назад умерла от пыли в легких, оставив Эмили на попечении дяди, который продал ее миссис Крампсолл. Им ведь знакомо это имя? Миссис Крампсолл называет себя повитухой, однако известно, что она добывает девочек для заведений, которые обслуживают джентльменов с определенными наклонностями или попросту тех, кто старается избежать дурной болезни самым очевидным способом. Как обычно перед покупкой, миссис Крампсолл лично убедилась в нетронутости Эмили, за содействие ей пообещали – и потом дали – пирожок с мясом. Затем миссис Крампсолл искупала Эмили, одела ее в новую одежду и повезла в экипаже через весь город – Эмили впервые ехала в экипаже, впервые видела растущие в садах цветы – и привезла в какой-то дом в Натсфорде, где, как написала мама, в комнатах с толстыми коврами и двойными дверями джентльмены могут развлекаться, не опасаясь, что кто-то может услышать крики их юных жертв и помешать им. И, кстати, некоторые джентльмены даже получают удовольствие при виде девического смятения. В этой комнате Эмили и обесчестили. Миссис Крампсолл один раз удалось ее подштопать, но, потеряв девственность во второй раз, Эмили стоила уже не больше любой другой женщины и потому оказалась на улице, где выживала как умела, пока не попала в венерическую больницу. Мама написала, что в каждом городе Британии ежегодно появляются тысячи таких Эмили, и что это позор для нации, если мужчины, покупающие детей, не совершают преступления в глазах закона, и что позор взрослых женщин, вынужденных торговать собой, распространяется и на двенадцатилетних девочек, которые и не понимают толком того, к чему их понуждают. Мама написала, что надо повысить возраст согласия, чтобы те, кто продает и покупает маленьких девочек, понесли наказание за свои преступления.
Джентльмены писали письма в ответ на мамину статью и обсуждали ее на публичных сборищах и даже в парламенте. Они сказали, что этими рассуждениями мама только запятнала себя, что никакая достойная женщина о таком и знать не захочет. Они писали, что мама не в своем уме и как не стыдно редактору доверять больной женщине целую полосу в серьезном издании. Неприлично печатать столь грязные домыслы в газете, которую читают в христианских домах, а маме и ее историям самое место в лечебнице для умалишенных. Они тревожатся за папу и выражают ему свое сочувствие. Но мама знает, что среди джентльменов, писавших эти письма, есть двое завсегдатаев дома в Натсфорде. Мама считает, что многие заседающие в парламенте джентльмены не хотят менять закон, потому что на это у них есть очень личные причины. Она снова написала об Эмили, о том, что Эмили вылечили от телесных болезней, но она, судя по всему, повредилась в уме. Приютские женщины зовут ее дьявольским отродьем, потому что она то и дело заходится в ужасном крике, который никак нельзя унять, и потом набрасывается на всех с самыми немыслимыми обвинениями. Она с воплями бегает по дому и, если ее не связывать, разобьет все окна и поломает всю мебель. Похоже, она все-таки окончит жизнь в лечебнице для душевнобольных; тело исцелить можно, но никакая медицина не спасет от засевшей в мозгу скверны.
Мама не рассказывала всего этого Алли и Мэй, потому что не хотела их огорчить или взволновать, особенно Алли, и она рада, что слухи об этом скандале еще не добрались до школы. (Алли вспоминает какие-то перешептывания в школе пару дней назад и еще что некоторые девочки, дружившие с Мэй, кажется, совсем недавно с ней рассорились.) Но теперь маме нужна помощь Алли и Мэй, чтобы доказать, что в английских городах детская невинность действительно продается и покупается. С точки зрения закона Алли – доступная добыча для любого мужчины, и соверши она какое-то преступление, ее будут судить как взрослую, а вот у Мэй самый подходящий возраст для эксперимента. Выполнит ли Мэй мамину просьбу, не задавая никаких вопросов и никому ни о чем не рассказывая, чтобы помочь другим маленьким девочкам, таким как Эмили, которых все равно что убили и швырнули в придорожную канаву – лишили здоровья, будущего?