Сара Мосс – Фигуры света (страница 19)

Алли нравится латынь. Она скорее напоминает математику, чем французский, это язык, живущий по законам логики. Английские слова увертливы, они цепляются смыслами друг за дружку, за невысказанное, за призраков. В латыни же все так плотно связано, что пунктуация почти не нужна, отношения между словами до того ясные, что их порядок совершенно неважен. Жизнь была бы проще, говори мы все на латыни.

Обри считает, что светская жизнь в Древнем Риме была уж точно не проще, чем в Манчестере девятнадцатого века. Недомолвки сильнее любого языка, говорит он, люди лгут и, что гораздо интереснее, молчат на всех языках мира, в том числе и на греческом, который зависит от падежной системы еще сильнее, чем латынь. И вообще как раз призраки и делают английский язык интереснее, все эти тени норманнов и викингов, витающие в наших фразах и нашей поэзии. Он угощал Алли чаем, на этот раз – ее одну. Он говорит, по Алли видно, что ее нужно побаловать, что кто-то должен ради нее бросаться деньгами. Она совсем исхудала и больше похожа на фабричную работницу, чем на цветущую дочь самого выдающегося манчестерского художника. Это цитата из недавней статьи о папе, которая стала чем-то вроде семейной шутки: долить ли самому выдающемуся манчестерскому художнику молока в чай и не найдется ли у самого выдающегося манчестерского художника минутки на то, чтобы рассчитаться с мясником? Мэй теперь часто бывает в гостях у подружки, так что ей теперь проще выкроить время для встречи с Обри.

– Мне все равно латынь нравится больше, – говорит Алли. – И математика.

Обри пожимает плечами:

– Прекрасно. Наверное, они тебе пригодятся. Ах, ты только посмотри!

К ним приближается официантка; она старше меня, думает Алли, но не старше девочек из подготовительной группы. Плавно ступая по мягкому ковру, она несет на подносе нечто, больше похожее на геологическую формацию, чем на торт. Другие посетители, почти все – женщины, почти все – в тяжело свисающих пышных шляпах, смотрят ей вслед.

– Крокембуш, – говорит Обри, словно приветствуя старинного друга.

Алли глядит на приближающийся торт. Ей вспоминаются каменные пирамиды, которые древние бритты строили вместо дорожных указателей.

– Ты же не думаешь, что мы все это съедим?

Обри улыбается торту.

– Сколько захочется, столько и съедим. Остатки можешь забрать домой. Угостишь Мэй.

Алли качает головой. Она ведь и сладкое не очень-то любит, уж точно не так сильно, как думает Обри. Или не так сильно, как он сам.

– А можно мы отнесем его в приют? Тут недалеко. Это почти по дороге домой.

Пирамиду водружают на кружевную салфеточку в самый центр стола, покрытого камчатной скатертью. Это груда сдобной гальки, склеенная, судя по всему, жженой карамелью и присыпанная сахарной пудрой. От нее исходит масляный запах.

– Куда захочешь, принцесса Аль. Давай сначала отведаем его сами, а уж потом подумаем, куда пойдет холодное.

«Гамлет», – думает Алли. От поминок холодное пошло на брачный стол[13]. Как-то дождливым субботним днем Обри читал ей и простуженной Мэй отрывки. Она пьет чай, пока Обри срезает верхушку торта.

– Это тебе, принцесса Аль. Я заказал его сразу, как только ты оказала мне честь и приняла мое приглашение. – Он отвешивает ей поклон. – Ага! Улыбка! Леди, вот и награда за мои труды.

Теперь она улыбается по-настоящему.

– Обри, перестань. И спасибо тебе. Прости, что я такая зануда. Прекрасное угощение, поступок, достойный доброго друга.

– Доброта тут ни при чем, миледи Алетейя. У меня сердце взыграло от радости, когда ты милостиво приняла мой скромный дар.

Она разглядывает торт. Похоже, ложкой его не возьмешь, а если ткнуть вилкой – укатится.

– Знаешь что, – говорит Обри. – Ешь-ка его руками. Эти милейшие дамы ни разу в жизни не видали крокембуша, они не знают, что с ним делать. Покажи-ка им, как едят в Париже.

Он думает, она не посмеет. Он думает, что она маленькая девочка, которая побоится все испортить. Глядя ему прямо в глаза, она с легкой улыбкой берет кусок торта и вонзает в него зубы. Обри, сидящий по другую сторону блестящей шелковой скатерти, беззвучно аплодирует.

Когда они уходят, он протягивает ей руку, чтобы помочь сойти по ступенькам. Она хватается за нее и спрыгивает.

– Алли!

– Что?

Он выставляет согнутый локоть.

– А мне казалось, ты совсем взрослая.

Она берет его под руку.

– Была, в кондитерской.

Они неспешно идут по улице, в другой руке Обри держит перевязанную ленточкой коробку, где лежит нижняя часть крокембуша. С неба на мостовую падают еле заметные тени, будто переливы на муаровом шелке.

– А на улице ты, значит, еще ребенок?

Она отнимает руку.

– Девочки на улицах детьми не бывают, Обри. Ты прекрасно это знаешь.

– И это тебя тревожит, Алли?

Она не останавливается.

– Не знаю, Обри. Столько всяких причин есть для тревоги, правда? В наше-то время. Особенно у женщин.

– Как и во все времена.

Он снова подставляет ей согнутый локоть. Ей бы идти одной, настоять на своем, но ее рука сама собой тянется обратно. Чувствует мускулы под шелковистым сукном. Как знать, может, не так уж и плохо мечтать о будущем, в котором о тебе кто-то заботится, а тебе всего и нужно, что готовить обеды и штопать носки. И не забивать голову тем, что творится за дверью дома.

– Знаешь, Аль, я часто думаю, что если б мог выбирать, в какое время родиться и в каком месте жить, то выбрал бы, наверное, здесь и сейчас. Ты только представь, какие сейчас открываются возможности – с пароходами-то и железными дорогами, – вся империя лежит у наших ног, а новые открытия, новые изобретения? Бурный рост промышленности. Времена, когда человек жил и умирал там же, где родился, когда он ел то же, что ели его деды и отцы, спал там же, где спали они, трудился там, где они трудились, и покорялся жизни так, как покорялись они, давно прошли. Представь текущий в Англию поток заграничных товаров и изделий, представь наши науки, наши ремесла, которые из нее изливаются! Дети, рожденные в нищете, даже, например, сын какой-нибудь женщины из вашего приюта, может отправиться в Индию, Канаду или даже в Австралию и вернуться домой достойным, обеспеченным человеком. Да, поводы для тревоги есть, но как же много и всего другого!

Она замечает пятнышко крема на юбке, от мельтешения булыжников под ногами вдруг немного кружится голова. Есть ли хоть какой-то во всем этом смысл?

– Он, – говорит Алли. – Сын. Отцы и деды, раз уж и о них зашла речь.

А как же женщины? – хочется ей спросить, женщины ведь даже не могут проголосовать против правительства, объявившего преступницами всех представительниц ее пола, которые могут доказать, что они честные женщины, только лишившись чести. Женщины, чей удел – и теперь куда чаще, чем в те времена, о которых так пренебрежительно отзывается Обри, – сводится к проституции, и узаконенной проституции в том числе, к черной работе, которую они выполняют наравне с мужчинами, но за меньшую плату, или к тому, чтобы обучать девочек, в сущности, бесполезным умениям, тем самым мешая им получить знания, которые помогли бы им обрести власть. Если Обри слушает, что говорит мама, – а слушать маму за столько-то лет ему приходилось часто и подолгу – и эти беды по-прежнему его не трогают, Алли вряд ли удастся его воодушевить. Да и он пригласил ее на чай не для того, чтобы слушать лекции.

– Ах, Алли, ты все-таки дочь своей матери. Теперь женщины точно добьются своего, с такими-то защитницами. Кстати, ведь и движения за эмансипацию женщин до наших дней не было, правда? Так что сейчас точно настает твое время.

– Может, в нем и нужды не было, – говорит она. – До тех пор, пока не наступил прогресс, которому ты так радуешься. Может, это мужчины оказались в выигрыше, а женщины проиграли.

– Твое время настает, принцесса Аль. Как же может быть иначе, с такими-то очаровательными защитницами?

Он взмахивает рукой, шаркает ногой, кланяется, будто какой-нибудь царедворец эпохи Возрождения. Мама права, мужчины отмахиваются от высказанных женщиной мнений, потому что говорящая женщина красива или дурна собой, потому что она стара или молода и, наконец, потому что считают, будто женские суждения не выходят за рамки частного. В таком случае каждая здравомыслящая женщина должна каждым своим словом демонстрировать, что она человек разумный, сдержанный и объективный, доказывать, что она, а следовательно, и другие представительницы ее пола, способны говорить без эмоций.

Обри пристраивает ее руку на своей талии.

– Ну что, отведешь меня в твой женский приют, принцесса Аль? Это будет мой первый визит. А затем я хочу показать тебе кое-что в своей студии, если ты, конечно, почтишь меня своим присутствием.

Это мамин приют, думает Алли. Но теперь и она не прочь присовокупить к нему свое имя.

В приюте Обри держится чопорно и неловко, словно ему кажется, что женщины вцепятся в него и съедят. Он с порога протягивает торт сестре-хозяйке и порывается уйти. Алли хватает его за руку и спрашивает про Бетти, у которой была лихорадка.

– Можно мы зайдем к Еве, сестра?

Еве шестнадцать, и на следующей неделе она покинет приют, отправится в услужение на ферму в Камбрии. У приюта связи по всему северу, очень важно, чтобы женщины не возвращались туда, где они жили раньше, где они, очутившись в привычной обстановке, снова возьмутся за старое.