Сара Мосс – Фигуры света (страница 16)
Но кое-кто желает их слышать. После того как приходят гости, кто-то тихонько поднимается по лестнице и дергает ручку их двери.
– Алли?
Это Обри.
– Мы не спим, – отвечает она. – Мы плохо себя вели.
Обри заходит в комнату, закрывает за собой дверь.
– Я знаю.
Мэй отодвигается в сторону, шлепает ладошкой по одеялу. Обри садится.
– Ваш папа попросил меня как следует поглядеть на картину в его студии. Он уже показывал мне ее вчера, так что, наверное, он знает, что я заглянул к вам. Счастливого дня рождения, Алли.
Она снова кладет голову на подушку.
– Никакой он не счастливый.
– Похоже на то. Может, вот это его исправит?
Он вытаскивает что-то из-за пазухи – сверток, два свертка.
– РДС тоже вам кое-что принес. Он постарается к вам пробраться попозже, когда ваша мама уйдет к себе. А ваш папа разрешил мне в следующую субботу сводить вас куда-нибудь выпить чаю. Так что не унывай, принцесса Аль.
Она развернет свертки завтра. Сейчас ей не хочется никаких подарков. Может быть, если она утром отдаст их маме – для бедных детей, мама поймет, что она совсем не хотела вести себя плохо. Но тогда мама захочет узнать, когда Обри отдал ей подарки, и рассердится на Обри и папу.
Мэй размеренно дышит, но Алли все вглядывается в темноту, вслушивается в доносящиеся снизу голоса. Им велели идти в сад, значит, тут она ничего плохого не сделала. Дженни отругала бы их, если бы играли на лужайке, промокли и наследили, но, может быть, мама простила бы их, успей они вернуться и переодеться до бабушкиного прихода. Или, может, они правильно сделали, что спрятались в кустах, надо только было повнимательнее следить за одеждой и ботинками. Впрочем, неважно, что именно она сделала не так, потому что мама снова убедилась, что она плохая. Она не заслуживает подарков Обри.
Обри отводит их к Дэниэлсу. У девочек в школе только и разговоров об этой кондитерской, но Алли и Мэй ни разу здесь не были. Мама будет в детской больнице до самого вечера, и Алли почти не сомневается в том, что ни папа, ни Обри не сказали ей об этой их вылазке. Они садятся на омнибус, доезжают до торговой части города – папина контора находится неподалеку – и выходят на площади возле Королевской биржи, там, где фонтан. Впервые за много недель не идет дождь, и они ступают своими самыми нарядными туфлями по пыльной брусчатке. Прижавшись к Обри, Алли запрокидывает голову, чтобы взглянуть на самый верх биржи, которая высокой горой – хоть Алли не видела ни одной горы – вырисовывается на фоне серого неба. Голуби, крошечные, как камешки, гнездятся на уступах крыши. Вверх-вниз по лестницам с муравьиным усердием бегают мужчины в темных костюмах. Папа объяснял, что тут происходит, и не раз, и Алли даже казалось, что она все поняла, но запомнить не запомнила. Люди покупают и продают вещи, которых там нет. Мэй прыгает с камня на камень, играет, наверное, сама с собой в классики. Из фонтана брызжет вода, оставляя на булыжниках темные разводы. Женщин здесь немного, несколько одетых в лохмотья нищенок сидят под аркой, куда их ведет Обри, и еще двое – в шляпках и длинных юбках – идут по другой стороне площади. Алли хочется остановиться и все рассмотреть.
– Идем, – говорит Обри. – Вы будете меренги или эклеры? И, если хотите, можете выпить французского шоколада вместо чая.
Мэй, застыв на маленьком камешке с поднятой ногой, вскидывает голову и принимается делать такие огромные шаги, что, кажется, вот-вот упадет. Обри, пальто у которого распахнулось и хлопает на ветру, вытягивает руку, Мэй подпрыгивает, хватается за нее и с хохотом повисает на Обри.
– Мэй, – говорит Алли. – Не выставляй себя напоказ.
Обри и Мэй кружатся по биржевой площади, держась за руки, закинув головы назад.
– Именно это я и делаю, принцесса Аль, – кричит Обри. – Это и есть работа художника, выставлять себя напоказ. Себя и своих друзей.
Когда они едут домой, сидящий позади Обри наклоняется к ним:
– Алли и Мэй, я хочу попросить вас об одолжении. Об очень большом одолжении.
Они оборачиваются к нему, три их лица у закопченного окошка складываются в трясущийся треугольник.
– Нас? – переспрашивает Алли.
Она никогда толком не знает, не шутит ли он, не попросит ли он их слетать с ним в Тимбукту на ковре-самолете или пойти на праздник по случаю дня рождения живущих в саду лисят.
– Я хочу вас зарисовать.
– Зарисовать нас? – переспрашивает Мэй. – Как пиктов, что ли?
Папа рассказал им, что пикты были самыми первыми англичанами, еще до того, как сюда стали приходить люди из Рима или Франции или, например, Дании и Нидерландов. Папе нравятся пикты. Они зарисовывали себя синей краской с ног до головы, чтобы напугать римских солдат, только это все равно не сработало.
– Зарисовать вас для картины, – говорит Обри. – Помните, как я нарисовал картину с Дженни? Вот что-то в этом роде.
По мнению Алли, картина с Дженни – на самом деле картина с платьем и пианино. Обри рисует так, как папа рассуждает о живописи, словно бы вовсе неважно, кто создает все эти образы.
– И во что нам нужно одеться? – спрашивает она.
Обри улыбается ей.
– Мне кажется, в серое. И я хочу, чтобы вы сидели в том сером кресле, которое ваш папа купил на аукционе. Я спросил папу, он согласен.
– А маму? – спрашивает Мэй.
– Она сказала, что позирование приучит вас к дисциплине. Особенно тебя, Мэй. Лишь бы не мешало вашему учению.
Поэтому всю следующую неделю Алли и Мэй возвращаются домой из школы, переодеваются в серые платья, которые для них уже приготовил Обри, идут в гостиную и садятся в серое кресло. Папа разрешил Обри завесить обои серым шелком. Садятся и сидят. Мэй думала, что Обри будет с ними разговаривать, рассказывать им разные истории, пока он рисует, но он молчит, а когда Мэй спрашивает Алли, что сказала Кейт Крэншоу Шарлотте Хейз, которая принесла в школу куклу, Обри хмурится и велит ей сидеть тихо.
– Когда закончу, мы с вами поиграем, – говорит он. – И я принес вам угощение к ужину, в знак благодарности.
Алли повторяет в уме таблицу умножения до самых «двенадцать на двенадцать». Затем переходит к простым числам. Конечно, чем больше числа, тем их становится меньше, потому что простые числа, разумеется, кратны сами себе, но мисс Джонсон говорит, что их ряд бесконечен, а это значит, что Алли никогда не доберется до их конца, даже когда вырастет и сможет держать в уме самые большие числа.
– Пожалуйста, посиди тихонько, Мэй, – говорит Обри. – Я знаю, что это скучно, но мне нужно, чтобы ты не шевелилась. Притворись-ка для меня статуей.
В мамином письме было сказано, что мама рада успехам Алли в учении и что мама надеется, что если Алли и дальше будет так же усердно трудиться, то сумеет найти работу и стать независимой женщиной. Но Алли слишком много думает о себе и должна помнить, что истинная работа – лишь та, что помогает облегчить ужасы страдания и нищеты, о которых Алли пора бы уже узнать получше. Маму беспокоит, что Алли выказывает признаки нервического, изнеженного характера, и она боится, что если эти наклонности не пресечь, то вся работа Алли пойдет насмарку, потому что от глупой, нервной женщины нет никакой пользы, она живет лишь чужими трудами и силами. Алли должна приучить себя к самодисциплине, как приучила к ней себя мама.
Затем мама погладила Алли по голове. Мама сказала, что хочет, чтобы Алли доказала себе и ей, что она сумеет причинить себе боль и сумеет потом эту боль вынести, не жалуясь, не закатывая истерик. Мама взяла свечу со стола и зажгла ее от камина. Она велела Алли закатать рукав выше локтя, потому что мы не выставляем напоказ испытаний, которые избрали себе сами, а храним их молча, глубоко в себе.
У Алли затекла нога. Кажется, Обри смотрит на Мэй. Она медленно вытягивает ногу, ставит ее обратно. Не двигая головой, косится в сторону сада. Глазам от этого делается больно, зато она видит дрозда, сидящего на трубе соседнего дома, и прилетевшую к нему другую птицу. Смеркается. Похоже, на улице дождь.
Глава 4
«Персефона и Деметра»
Альфред Моберли, 1872
Холст, масло, 103 × 134 Подписано, датировано 1872
Провенанс: Джеймс Данн (арт-дилер), 1874; Джон Дэлби (Манчестер), 1875; Уильям Дэлби (по наследству); «Крауч и Сандерсон» (арт-дилеры), 1949; галерея «Виктория», 1950.