Сара Монетт – Свидетель Мертвых (страница 3)

– Добрый вечер, лейтенант, – поздоровался я и жестом указал на свободную скамью. – Мы получили вашу записку.

Он сел, с опаской взглянув на вторую чашку и насторожив уши.

– Вы кого-то ждете, отала?

– Нет. Не желаете чаю? Это исеврен. К сожалению, с медом.

– Нет, спасибо. – Он положил на стол руки – большие, со сбитыми костяшками. – Сегодня утром патруль выловил из канала тело. Никто из нас ее не узнал.

Этот факт мало что значил сам по себе, однако представлял собой, если можно так выразиться, «отрицающее доказательство». Погибшая не являлась обитательницей Квартала Авиаторов – или, по крайней мере, не попадала в поле зрения стражей порядка. Члены Братства Бдительности хорошо знали всех местных пьяниц, драчунов и проституток, которые не могли позволить себе роскошь работать в борделе Гильдии и которых вышибалы Гильдии гоняли с улиц. Иногда такие «бездомные» проститутки заканчивали жизнь в канале.

Аджанхарад вздохнул и спросил без обиняков:

– Вы придете?

Уныние и усталость внезапно отступили, и я ответил:

– Да, конечно.

Здание капитула Братства Бдительности Амало было очень старым. Возможно, таким же старым, как таинство Анмуры Защитника, которое когда-то стало основой самого Братства и, по всей вероятности, до сих пор практиковалось в организации. Церковь не признавала четырех таинств Анмуры, но я старался не касаться этого вопроса. Здание было построено из массивных каменных блоков; на уровне глаз на камне были вырезаны имена командиров, покоившихся в склепе Братства. Этот обычай зародился через несколько веков после постройки здания капитула. За шестьсот или семьсот лет они заполнили двадцать девять блоков.

Аджанхарад, миновав величественный парадный вход с площади Генерала Парджадара, провел меня в боковой переулок, к неприметной двери. Я спустился следом за ним в подвал и подождал, пока он, кряхтя, откроет древний замок.

В подвале здания капитула не было газового освещения, и братья держали на крюках у двери несколько фонарей. Аджанхарад взял один из них и, ловко орудуя своими толстыми пальцами, поднес к фитилю зажигалку. Такие фонари не давали много света – в Амало их называли «совиными», потому что они были размером с крошечных визжащих сов, гнездившихся под карнизами крыш городских домов. Но даже такой фонарь был лучше свечи и гораздо лучше, чем полная темнота.

Спустившись еще на два лестничных пролета, мы очутились в просторном склепе Братства. Это было единственное место в Квартале Авиаторов, где тело могло храниться долго. Прежде чем действовать дальше, женщину необходимо было опознать – никто не желал хоронить неизвестную. В отличие от южных и западных городов, откуда я начал свой путь прелата, в Амало были распространены три основных типа погребальных обрядов и дюжина других практик, которым следовало относительно небольшое число верующих. Возможно, существовали еще какие-то обряды; никто не мог уследить за расколами сект, за культами героев и членами тайных братств, спускавшимися с гор. Каждая община готовила тело к погребению по-своему, и неверно проведенный обряд в лучшем случае оскорблял чувства родственников и членов конгрегации. Иногда злополучный священник вынужден был просить о переводе в другой приход.

Братство хранило тела в холодном подвале еще и потому, что для установления причины смерти иногда требовалось довольно много времени. Только ответив на этот вопрос, можно было сделать вывод о том, что произошло: несчастный случай или убийство. Сейчас речь шла в меньшей степени о причине смерти; главный вопрос заключался в том, где погибла женщина и кто она такая.

Братья бережно уложили тело на чистую белую простыню. Религиозные обряды требовали использования черного цвета, но черная краска, которая выдержала бы частую стирку, была дорогой, и никто не желал тратить ее на простыни для морга. Впрочем, белый был не хуже – он означал, что эта женщина, подобно всем умершим, находится под защитой императора. Это была молодая эльфийка – судя по лицу и рукам, не старше тридцати лет. Я не заметил никаких признаков того, что она рожала; ее руки были нежными, без мозолей. Спутанные белые волосы свешивались со стола почти до пола. Эта женщина не принадлежала к сословию священников, не была ни служанкой, ни фабричной работницей. Возможно, она была женой аристократа или дочерью зажиточного горожанина. Возможно, она была проституткой, но если и так, то работала в одном из элитных борделей в районе Верен’мало; на ее лице не было видно признаков нищеты или болезней. Бархатное темно-зеленое платье, испорченное водой, явно дорого стоило. На манжетах расплылись темные пятна от ниток, которыми был вышит цветочный узор, – их выкрасили некачественной краской. Однако манжеты были шелковыми – возможно, второго сорта, но, поскольку платье побывало в канале, я не мог сказать наверняка. Осмотрев одежду, я обнаружил в складках юбки карман, а в нем – комок влажной бумаги.

– Что это? – спросил Аджанхарад.

– Мы не знаем, – ответил я, бережно разворачивая бумагу. Но осторожность оказалась излишней: чернила расплылись и превратились в серовато-лиловое пятно, слов было не разобрать. – Ничего полезного.

Я дотронулся до лба покойной – холодная, жалкая, беззащитная плоть – дом, обреченный на снос, но пока что не снесенный. Обитательница еще не покинула его. Не совсем.

– Вы сможете? – спросил Аджанхарад.

– Да, – ответил я.

Молитва о сострадании к умершим была мне слишком хорошо знакома. Женщина забыла свое имя, забыла, кто желал ей смерти и почему. Но момент гибели она помнила. Она была еще жива, когда ее тело ударилось о поверхность воды. У нее перехватило дыхание. Незнакомка помнила, как упала с пристани – точнее, ее с силой толкнули вниз. Она помнила черную ледяную воду, кирпичную набережную, помнила, как в панике хватала ртом воздух.

Она не умела плавать. Несмотря на близость реки, каналов, озера, немногие жители Амало обладали этим навыком.

Я чувствовал, как бархатное платье тянуло ее ко дну. Бархат быстро пропитывался водой, становясь все тяжелее. Она пыталась звать на помощь, но в рот попала отвратительная тухлая вода. Женщина не успела даже понять, что умирает: внезапно она почувствовала страшную боль в затылке, и все было кончено.

Оказалось, что она все-таки не утонула.

Я убрал руку и, отступив назад на пару шагов, разорвал связь с умершей. Связь исчезала не сразу, требовалось несколько мгновений; лишь после этого я мог снова прикасаться к ней, не опасаясь, что меня затянет в ее воспоминания о смерти.

– Есть что-нибудь? – без особой надежды спросил Аджанхарад.

– Имя не удалось узнать, – сказал я, поскольку ему прежде всего нужно было имя. – Но это точно убийство. Не самоубийство и не несчастный случай.

– Бедная женщина, – произнес лейтенант, благословляя умершую ритуальным жестом.

– Она была еще жива, когда упала в воду, – продолжал я. – Но умерла не от утопления. Взгляните. – Я осторожно ощупал затылок трупа и повернул голову, чтобы Аджанхарад смог увидеть глубокую рану.

Лейтенант содрогнулся – ему почти удалось это скрыть, но прижатые к голове уши его выдали.

– Это лучше, чем утонуть, – заметил я.

Он сухо ответил:

– Мы обязательно сообщим об этом ее родным. Если у нее остались родные. Поскольку нам ничего не известно о ее семье, а времени крайне мало, мы обращаемся к вам от ее имени. Будете ли вы ее Свидетелем?

– Да. – Я прокрутил в голове чужие воспоминания. – Мы считаем, что можем указать место, где ее столкнули в канал.

Аджанхарад кивнул.

– Мы постараемся сохранить тело как можно дольше.

Но даже в холодном склепе Братства тело не могло храниться бесконечно.

Как я и думал, в ту ночь мне снилась смерть в воде. Иногда я тонул сам; это было жутко, но другие сны оказывались еще ужаснее. Я беспомощно стоял на кирпичной набережной и смотрел, как Эвру бьется в черной ледяной воде; зная, что он сейчас утонет; зная, что не смогу ему помочь. Я проснулся до рассвета, но испытал не досаду, а облегчение.

Я поднялся с постели в темноте, оделся на ощупь. Лишь войдя в крошечное миченмейре, святилище, которое я устроил в своей кладовке, я зажег свечи – семь свечей, одну за другой, – совершая безмолвный обряд, который знал с детства.

Мои бабушка и дед из семьи Велверада были последователями особого религиозного учения; меня посвятили в его таинства в тринадцать лет, незадолго до начала служения Улису. Мы считали, что Улис – ненастоящее имя бога смерти, снов, зеркал и луны. Его истинное имя произносили вслух только во время посвящения ребенка. Мы поклонялись ему молча, в свете семи свечей. И сейчас, следуя безмолвному ритуалу, я опустился на колени перед алтарем, который сделал из старого туалетного столика. Столик был задрапирован черным сюртуком, изношенным настолько, что его невозможно было носить. На столе лежала единственная драгоценность, которой я владел, – прядь длинных шелковистых волос Эвру, ослепительно белая, как лунный камень. Я бессовестно украл ее после того, как Эвру остригли перед казнью. Я не имел права на этот локон, но не расстался бы с ним даже по приказу императора.

Я звал его Эврин – так называют белых оленей размером с мастифа, которые живут на юге и иногда забредают в пшеничные поля. Он никогда их не видел, и я рассказывал ему о них, описывал их длинные стройные ноги, огромные лучистые глаза. На них не охотятся – они являются священными животными религиозной секты гоблинов, имеющей большое влияние в приграничных округах. Эти пугливые животные выходят только по ночам, но если у наблюдателя хватит терпения ждать неподвижно, олени рано или поздно приближаются, и можно рассмотреть даже крапинки на их шкурках – белые на белом. Олени пасутся, опустив головы к сочной траве и время от времени настораживаясь. Если их что-то пугает, они убегают с удивительным проворством, быстрее любой лошади. Эвру, длинноногий и застенчивый, и в самом деле был очень похож на эврина. Если бы только он решился убежать, пока у него еще оставалась такая возможность…