Сара Лейбовиц – Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери (страница 27)
Возле развалин крематория я сделала то, на что не осмеливалась много лет: я наклонилась и поцеловала номер на руке моей матери, А-7807. Ты больше не номер, хотела я ей сказать, и мы, вернувшиеся с тобой, тому доказательство.
Вместе с мамой мы прошли в Блок 20, который остался нетронутым. Мама провела нас между нарами и показала место, где жила в Блоке 16, от которого осталась только часть очага в центре здания.
– Я спала на этих нарах с еще тринадцатью девушками, – сказала она, указывая на верхнюю койку слева, в левой внутренней четверти блока.
– Бабушка, а можно мне туда залезть? – спросила одна из внучек с заплаканными глазами. – Чтобы почувствовать, что ты чувствовала там, на этой койке?
– Нет, – с улыбкой ответила моя мама. – Не надо. Поедем со мной домой. Там стоит моя настоящая кровать, с чистыми простынями, которые приятно пахнут.
Мы все расплакались при этих словах.
Прежде чем уехать из Аушвица-Биркенау, мы постояли у входа, глядя на лагерь. Моя дочь, которой было семнадцать, печально смотрела на бункеры.
– Почему ты грустишь? – спросила моя мама, обнимая ее. – Мы победили. Разве ты не понимаешь? Все закончилось хорошо. Мы создали собственное государство. У нас есть дом на Земле Израиля.
На обратном пути наш водитель свернул на заправку, и в магазинчике, где надо было платить за бензин, мы заметили холодильник с мороженым той же марки, что продается в Израиле. Нам всем захотелось чего-нибудь сладкого, чтобы на душе стало легче после всех этих тяжелых воспоминаний и рассказов. Мы позвонили ребе в Израиле и попросили его проверить для нас кошерный статус производителя. Ребе попросил перезвонить через несколько минут.
– Честно говоря, я сейчас ничего не могу есть, особенно здесь, – негромко сказал кто-то из членов семьи.
Мы все переглянулись. И поняли, что действительно ничего не сможем проглотить. Пускай нам хотелось подсластить этот момент, наши тела не приняли бы пищи. Мы сели в машину и поехали прочь.
Водитель спросил, не хотим ли мы остановиться и перекусить, поскольку время обеда давно прошло и приближался вечер. Мы попросили его продолжать ехать, чтобы увезти нас как можно дальше от Аушвица.
Новая жизнь и новое начало в Сату-Маре
Наша с Шаломом свадьба состоялась в месяц сиван 5705 года по иудейскому календарю (июнь 1945 года). Люди одолжили Шалому костюм и галстук, а мне подарили белую блузку, длинную белую юбку и фату. Юбку мы украсили зелеными листьями.
День свадьбы Сары и Шалома
Пири, соседка-еврейка, жившая напротив нас, предложила устроить свадьбу у себя во дворе, потому что ее двор был больше нашего. На утро свадьбы, пока я перешивала юбку и блузку, чтобы посадить их на мою худую фигуру, несколько молодых людей вошли к нам во двор, волоча за собой огромный ящик с пивом для свадьбы. Я сильно удивилась, но они сказали: «Ради Шули мы сделаем что угодно».
И правда, на свадьбу собралось множество людей, которых я раньше даже не видела. Все приносили еду, танцевали и поздравляли нас. Евреи, с которыми я не была знакома, проходя по нашей улице, присоединялись к празднику.
Когда нас фотографировали после свадебной церемонии, мне под ноги подложили камень и попросили встать на него, чтобы я казалась выше. Позднее, когда мы плыли в Израиль и нас перехватили британцы, отправив на Кипр, у нас конфисковали всю собственность, включая фотографии, и свадебную тоже. К счастью, еще в Сату-Маре я наизусть заучила адреса двух моих дядьев, которые эмигрировали на Землю Израиля до войны. После свадьбы мы отправили им фотографию по почте, из Румынии в Израиль. Когда мы сами приехали в Израиль, они принесли нам эту фотографию, и она находится у меня по сей день.
Мы красиво обставили свою квартирку. Шалом купил ткань для постельного белья, и я за один день научилась строчить на промышленной швейной машинке в обувной мастерской. Я сама сшила нам простыни. Шалом добыл махровую ткань, и я раскроила и сшила полотенца для рук и лица. Я даже добавила на них вышивку для красоты. Мне еще не исполнилось и семнадцати лет, а я уже стала
Ближе к Песаху мы собрались в большой синагоге в Сату-Маре на специальную погребальную церемонию с мылом RJF[42], которое многие из нас сохранили и привезли с собой из Аушвица, поскольку считали, что это мыло делалось из жира евреев. На церемонии мы предали бруски погребению. Завязывая бруски мыла в носовой платок, я положила туда же записку, где говорилось, что я не знаю, у кого взяли этот жир и из кого сделали мыло, но это мог быть любой из нас. И если там есть мои родители, мои сестры, мои братья и другие члены моей семьи, пусть знают, что я собрала их останки. Мы сидели в синагоге, изучали
В день поста семнадцатого числа месяца тамуза[44], когда у Шалома был день рождения, я вдруг заплакала, вспомнив о том, что в прошлом году в этот день еще была в лагере. Тот день в Аушвице выдался особенно тяжелым: было очень жарко, мы все были грязные, несколько человек совершили самоубийство, и мы видели их трупы на колючей проволоке под током. Шалом успокоил меня, упросил не поститься, и я немного пришла в себя.
Через неделю у меня вдруг началась рвота. Я могла есть только хлеб с маслом и пить молоко. Каждый день я готовила обед и носила его Шалому в мастерскую, но сама даже смотреть не могла на еду. Шалом волновался, что у меня проблемы с желудком.
На Тиша бе-ав мне стало совсем плохо. Через дорогу от нас жил еврейский доктор, и я решила сходить к нему. Доктор был очень рад видеть Шалома. Он был религиозным человеком и до того, как его увезли в лагерь, молился и читал из Торы в синагоге, которую посещал Шалом. Его жена и дети погибли в Аушвице, и он остался один.
Доктор обнял Шалома и заплакал. Он спросил, сколько мне лет, и я ответила: «Семнадцать». Доктор в слезах потряс головой:
– Моей дочери тоже было бы семнадцать, – сказал он.
Мне стало очень его жалко. Потом я рассказала, что каждое утро меня тошнит.
Он спросил:
– А что ты делаешь потом?
– В десять часов ем хлеб с маслом, но больше ничего не могу проглотить, – ответила я.
Лицо доктора озарила широкая улыбка. Он хлопнул Шалома по плечу и поздравил его. Я ничего не понимала. Минуту назад мы все плакали, так почему доктор внезапно обрадовался? Как он мог радоваться, пока я страдаю?
Я спросила:
– Доктор, вы слышали о таком – чтобы больной желудок со временем исцелялся?
– Ну конечно, – ответил он. – Через девять месяцев.
Мы с Шаломом чуть не упали в обморок. После того как доктор меня осмотрел, мы пошли домой, не зная, радоваться нам или грустить. Мы были счастливы, что станем родителями, но у нас не было ни бабушек и дедушек, ни собственных родителей, ни братьев и сестер, с которыми мы могли бы разделить эту радость.
Наступил канун Песаха иудейского года 5706 (1946), и в вечер, когда евреи по всему миру праздновали Исход из рабства на свободу, родилась наша старшая дочь Далия. Она была красивым, очаровательным младенцем. Настоящим чудом. Мы были в полном восторге и не могли поверить, что заслужили такое удивительное благословение. Двое выживших при Холокосте держали на руках свою дочь, продолжение жизни. Мы были невероятно счастливы. Мы хотели назвать ее в честь двух наших матерей – Шейндель и Блимы. «Шейндель» означает «красивая», а «Блима» – «цветок». Мы посмотрели, как называется цветок на иврите, и назвали нашу дочь Далия-Яффа[45].
Когда Далии был месяц, к нам в окно как-то ночью влезли воры и украли всю нашу собственность, включая ктубу (брачный контракт). Хотя война давно закончилась, преступность в мире не перестала существовать.
Шалом продолжал работать с двумя партнерами в обувной мастерской. Один из его партнеров был сапожником, и он делал заготовки для обуви. Шалом кроил кожу, а третий партнер прострачивал обувь на машинке. Мастерская находилась на главной улице, и много людей приходило покупать у них обувь. Мне они сшили несколько пар прекрасных туфель.
Я работала в огородике у нашего дома, сажала там овощи и цветы. Однажды я вышла во двор с маленькой Далией. Я расстелила одеяло под вишневым деревом, которое пострадало во время войны и еще не плодоносило, положила малышку на одеяло и присела рядом. Мы обе наслаждались теплыми солнечными лучами. Внезапно во двор вошли двое юношей – представителей молодежного движения
Как только они ушли, я положила дочь в коляску и вместе с ней помчалась рассказывать Шалому.
Он ответил: «Спасибо Господу!» Он был счастлив, что отделение Ха-поэль ха-мизрахи снова заработает в нашем дворе, как при его отце.
В следующие недели молодежь начала вычищать и ремонтировать синагогу и зал собраний. Сначала открылась синагога, где ультраортодоксальные евреи с пейсами молились и изучали Тору вместе с евреями, которые отказались от пейсов после Холокоста и отрастили волосы на голове, как Шалом.
Позднее к нам во двор пришел мужчина по имени Марк. Бней Акива назначила его проводить занятия, которые должны были проходить у нас во дворе. Он представился и сказал, что до войны был сионистом. Он собрал около тридцати девушек и тридцати юношей, которые записались на занятия по подготовке к эмиграции на Землю Израиля. Мы тоже присоединились к ним и стали частью