Сара Ларк – Рай на краю океана (страница 103)

– Я тебя умоляю, Кура! Ты хоть раз видела меня пьяным? – Калев озадаченно смотрел на нее, наливая себе третий бокал виски.

– Ну, не совсем пьяным, но на подпитии – да, – ответила Кура. – Только музыканту необходимо мужество, чтобы садиться за пианино совсем без виски. Я к чему веду… Мы могли бы устраивать совместные концерты, Калев. Ты сделаешь аранжировку для парочки хака и песен, которые мы собрали, для фортепьяно и голоса. Или для двух фортепьяно с голосовым сопровождением, или для игры в четыре руки. Чем больше голосов, тем лучше будет. Мы опробуем программу здесь и в Уэстпорте, а потом отправимся в турне. Сначала по Южному острову, потом по Северному. Потом в Австралию, потом в Англию…

– Англию? – Калев с надеждой посмотрел на нее. Судя по всему, он все еще мечтал о своих интернатских друзьях. – Думаешь, мы могли бы иметь такой успех?

– А почему нет? – вопросом на вопрос самоуверенно ответила Кура. – Мне нравятся твои аранжировки, кроме того, говорят, что лондонцы любят экзотику. В любом случае попытаться стоит. Нужно только решиться, Калев. Твой отец…

Калев закусил нижнюю губу.

– Мой отец будет не в восторге. Но ведь для начала мы могли бы выступить в рамках благотворительности. Моя мать занимается этим… И миссис Уэбер…

Кура сардонически расхохоталась.

– А больше всех обрадуется мисс Уэбер. Ну что, согласен? Если хочешь, можем репетировать каждый вечер. После того, как закроется рудник, и до того, как откроется паб.

Как и ожидалось, Флёренс Уэбер сделала хорошую мину при плохой игре и стала делать вид, будто пребывает в совершеннейшем восторге от музыки маори. Тем временем семейство Уэбер, к счастью, сняло себе дом в Греймуте и Флёренс вместе с матерью тратили почти все время на обстановку дома. Миссис Биллер каждый день рассыпалась перед Калевом в восхвалениях вкуса и ловкости Флёренс, а Флёренс постоянно интересовалась его мнением, когда речь шла о цвете обоев или обивке кресел.

Кура, веселясь, отмечала, что его это даже развлекает. Калев был эстетом; он мог заниматься даже тем, что имело весьма отдаленное отношение к искусству, причем главным для него была все же музыка. Флёренс, в свою очередь, с серьезным лицом изучала партитуры Калева, хотя Кура сомневалась в том, что девушка может их прочесть. Будучи натурой практичной, мисс Уэбер вскоре обзавелась привычкой сопровождать Калева на репетиции с Курой. Конечно, это стало поводом для сплетен, и Калев чувствовал себя так, словно его отправили в ад. Кура относилась ко всему спокойнее. Все равно ее новому партнеру нужно было привыкать к тому, чтобы играть на публику. Так что можно начинать с самого тяжелого. А Флёренс Уэбер, без сомнения, была именно таким человеком. Она критиковала без остановки и часто попадала в точку. Кура принимала к сведению бóльшую часть ее высказываний, хотя критика была не столько конструктивной, сколько злобной.

– А разве вы не должны сопровождать эту песню… как бы так выразиться… несколькими очевидными жестами? – интересовалась она после любовной песни от друга детства Куры из района Блинных скал. К этому моменту это была любимая песня Куры и Калева. Аранжировки Калева, удачные, изысканные, представляли собой весьма резкий контраст по сравнению с недвусмысленным текстом. Калев уже понимал их, а для Флёренс Кура, конечно же, никогда переводить бы не стала. Однако у Куры был очень выразительный голос, а быстрые льстивые аккорды сами навели Флёренс на верный след. Калев покраснел до корней волос, когда она задала этот вопрос с самым невинным видом, однако Кура лишь улыбнулась, спела песню еще раз, при этом так выразительно покачивая бедрами, что у Пэдди Холлоуэя глаза едва не вылезли из орбит, не говоря уже о Флёренс Уэбер.

– В присутствии преподобного отца я, конечно, буду сдержаннее, – наконец сказала Кура, когда пунцовая Флёренс вопреки обыкновению сбежала.

Уже была назначена дата концерта в Греймуте. Они собирались выступить во время церковного пикника; сборы должны были пойти членам семей жертв трагедии на руднике Ламберта. Кроме того, благодаря посредничеству миссис Биллер, был запланирован концерт в одном из отелей на набережной. Кура радовалась предстоящим выступлениям, а Калев едва не умирал от волнения.

– Не жеманничай ты так, музыкант! – наконец начала поддразнивать его Кура. – Лучше думай о прекрасном теле нашего друга-маори и о том, как здорово было бы, если бы он был здесь и смог станцевать под эту песню. Только чур, не двигать бедрами, а то опрокинешь пианино!

Для начала Уильям Мартин решил обойти крупные города Западного побережья стороной. Он исходил из того, что уже побывавший там Латимер продал швейные машинки всем хоть сколько-нибудь заинтересованным и платежеспособным женщинам. Так что оставались только жены шахтеров, а с них и брать было особо нечего. Вместо этого Уильям сосредоточился на единичных поселениях и снискал невиданный успех в деревнях маори. Когда-то Гвинейра МакКензи говорила ему, что туземцы Новой Зеландии невероятно быстро приспосабливаются к обычаям пакеха. Уже сейчас почти все маори носили западную одежду; так почему бы женщинам не научиться шить самим? Конечно, здесь тоже возникает проблема с деньгами. Вряд ли удастся донести до маори систему платежей в рассрочку. Впрочем, у племен были деньги, отчасти от продажи земли, и обычно они находились в распоряжении вождя.

Уильям быстро продумал, как донести до вождей племен мысль о том, что благосклонность дам племени мгновенно станет выше и, кроме того, они смогут завоевать уважение пакеха, не отказываясь от благ современного мира. Когда он провел для них свое первое представление с «Зингером», все маори сидели вокруг него и словно завороженные огромными глазами наблюдали за тем, как он быстро шьет детскую одежду, – как будто Уильям создавал ее из воздуха. Женщины быстро освоили принцип обращения с машинкой и пришли в совершенно детский восторг. «Зингер» тут же стал статусной вещью. Редко бывало, чтобы Уильям покинул племя, не заключив контракт; кроме того, маори оказались очень гостеприимными и открытыми людьми. Денег за еду и ночлег с него не брали. Лишь иногда Уильям проклинал свои слабые знания их языка. Иначе было бы легче спросить насчет Куры и найти ее след, который в результате последних поисков, проведенных Гвин, окончился у маори под Бленемом. И теперь, конечно же, приходилось вести переговоры по-английски. Большинство маори говорили хотя бы на ломаном языке пакеха и понимали почти все. Но Уильяму часто казалось, что люди рассказывают ему не все и даже проявляют настороженность, когда какой-то чужак интересуется членами их племени.

Особенно это было заметно в племени, поселившемся между Греймутом и Уэстпортом. Люди почти сразу замкнулись в себе, когда Уильям на ломаном маори поинтересовался девушкой, которая сбежала от своего мужа-пакеха и занимается музыкой. В то время как в других племенах громко смеялись, когда он рассказывал о побеге Куры, эти люди явно нервничали, а потом и вовсе стали молчаливыми. Лишь жена вождя прояснила ситуацию.

– Он не про девушку с волосами как пламя, он спрашивает про тохунга, – сказала она соплеменникам. – Ты искать Кура? Кура-маро-тини? Та, что сбежала от того парня, который не любит…

Люди громко расхохотались над ее жестом, пояснявшим ситуацию; лишь Уильям озадаченно и несколько обиженно оглядывался по сторонам.

– Она так сказала? – поинтересовался он. – Но мы…

– Она была здесь. С высоким светловолосым мужчиной. Очень умный, тоже музыкант, тоже тохунга. Но робкий!

Остальные снова захихикали, но, судя по всему, о визите Куры рассказывать ничего больше не хотели. И Уильям задумался. Значит, Кура снова с каким-то мужчиной! Впрочем, не с Родериком Барристером; его она заменила так же быстро, как и бросила Уильяма, ради сцены. А теперь, значит, робкий светловолосый музыкант…

Желание Уильяма разыскать свою жену и как следует прочистить ей мозги, прежде чем обнять и убедить в своих собственных неоспоримых преимуществах, росло день ото дня.

Глава 9

Илейн переживала за Тима, который с каждым ее визитом выглядел все более худощавым, ожесточенным и усталым. Мимические морщинки вокруг его губ за последние недели сменились глубокими морщинами, которые возникают у большинства шахтеров от постоянного перенапряжения и усталости. Конечно, он, как и прежде, был рад видеть Лейни, но теперь ему было труднее смеяться и шутить вместе с ней. Однако дело было отчасти и в некоторой отчужденности, возникшей между ними, – былые доверительные отношения таяли с каждым днем, когда они не виделись. А эти дни накапливались, хотя для Лейни расстояние не было проблемой; дом Ламбертов находился в двух милях от центра города, и Баньши с Приятелем пробегали это расстояние за двадцать минут. Но после этого Илейн нужно было пройти мимо Нелли Ламберт, а это было суровым препятствием.

Иногда Нелли вообще не открывала, когда Илейн стучала в дверь тяжелой медной колотушкой. Роли и Тим, судя по всему, не слышали стука; звук доносился только до приемной, в лучшем случае до салона. В принципе, горничная или сама Нелли всегда должны были слышать, однако Илейн предполагала, что ее просто не хотят видеть. Да и в остальном Нелли находила тысячи причин для того, чтобы держать подальше «подругу» сына – слово «невеста» она не принимала, хотя Тимоти не делал тайны из своих намерений. «Тимоти спит», «Тимоти плохо себя чувствует», «Роли повез Тимоти гулять, и я понятия не имею, когда они вернутся» – каждый раз миссис Ламберт находила причину, чтобы не пустить в дом Илейн. Один раз она до смерти напугала девушку, заявив, что Тим лежит, у него ужасный кашель и он не может принять ее. После этого Илейн в панике бросилась обратно в город и поделилась бедой с Бертой Лерой.