Сара Груэн – Воды слонам! (страница 38)

— Przestan![11] — говорит он, отметая хобот в сторону. — Nie![12]

У меня аж глаза на лоб лезут.

— А тебе чего надо, к чертям собачьим? — сердится он.

— Ничего, — быстро отвечаю я. — Ничего. Просто я тоже поляк.

— Ох. Прости, — он вновь отмахивается от вездесущего хобота, вытирает правую руку о бедро и протягивает мне. — Гжегож Грабовский. Зови меня Грегом.

— Якоб Янковский, — представляюсь я, пожимая ему руку. Он ее тут же выдергивает, чтобы прикрыть ведерко от Рози.

— Nie! Teraz nie![13] — сердится он, отталкивая хобот. — Стало быть, Якоб Янковский? Нуда, мне про тебя Верблюд рассказывал.

— А что у тебя там? — спрашиваю я.

— Джин с имбирным элем, — отвечает он.

— Шутишь небось.

— Слоны любят бухло. Видишь? Только нюхнула — и думать забыла про капусту. Эй! — он вновь отмахивается от хобота. — Powiedzialem przestan! Pozniej![14]

— А ты-то откуда знаешь?

— А я раньше работал в цирке, где держали дюжину слонов. Так вот, один из них, чтобы получить порцию виски, научился притворяться, будто у него колики. Послушай, а принеси-ка крюк, а? Может, она дойдет с нами до площади и так, за джин — правда ведь, mоj malutki paczuszek![15] Но пусть на всякий случай будет.

— Тоже верно, — говорю я и, сняв шляпу, чешу в затылке. — А Август знает?

— О чем?

— Что ты так здорово ладишь со слонами? Ей-богу, он бы тебя взял в…

Грег отмахивается:

— Ну уж нет. Якоб, не хочу тебя обидеть, но работать на этого человека я не стал бы ни за какие коврижки. Кроме того, я не слоновод. Просто нравятся мне эти зверюшки. А ты, кажется, собирался сбегать за крюком?

Когда я возвращаюсь с крюком, Рози и фега уже нет. Я оборачиваюсь и оглядываю площадь.

Вдалеке я замечаю Грега, направляющегося к зверинцу. Рози плетется следом в нескольких футах от него. Время от времени он останавливается и позволяет ей засунуть нос в ведерко, а потом отбирает и шагает дальше. Она следует за ним, словно послушный щенок.

Когда Рози наконец удается водворить в зверинец, я возвращаюсь к Барбаре, все еще сжимая в руках крюк.

У входа в шатер я останавливаюсь.

— Эй, Барбара! Можно?

— Ага, — отвечает она.

У нее никого нет, она сидит голоногая на стуле, закинув ногу на ногу, и курит.

— Они вернулись в поезд, ждут врача, — объясняет Барбара, затягиваясь. — Если ты, конечно, по этому поводу.

Я чувствую, как заливаюсь краской. Перевожу взгляд на стену. На потолок. Под ноги.

— Да ты просто прелесть! — говорит она, стряхивая пепел с сигареты в стакан и снова глубоко затягиваясь. — Ты же весь покраснел!

Она смотрит на меня долгим взглядом, явно забавляясь.

— Ладно, иди, — говорит наконец она, выпуская дым из уголка рта. — Иди же. И поторапливайся, а то как возьму тебя снова в оборот!

Я выбираюсь из шатра Барбары и врезаюсь в Августа. Лицо у него темнее тучи.

— Как она? — спрашиваю я.

— Ждем врача, — отвечает Август. — Слониху поймал?

— Она в зверинце, — отвечаю я.

— Хорошо, — говорит он и забирает у меня крюк.

— Август, постойте! Вы куда?

— Пойду проучу ее как следует!

— Нет, Август! — кричу я ему вслед. — Постойте же! Она вела себя хорошо! И вернулась сама! К тому же сейчас нельзя, представление не закончилось!

Он останавливается так резко, что вокруг его подошв взметается облако пыли. И застывает, глядя в землю.

Выдержав долгую паузу, он произносит:

— Ну и что? У нас же оркестр, никто и не услышит.

Я таращусь на него, в ужасе раскрыв рот.

Вернувшись в вагон, я валюсь на постель. Ох, как же мне худо от одной лишь мысли о том, что происходит сейчас в зверинце, а еще хуже — что я не могу ничего поделать.

Вскоре появляются Уолтер с Дамкой. На Уолтере клоунский наряд: бесформенный белый костюм в разноцветный горошек, елизаветинский гофрированный воротник и треугольная шляпа. Он вытирает лоб какой-то тряпкой.

— Что это, черт возьми, было? — вопрошает он, подойдя ко мне так близко, что его огромные красные туфли упираются мне прямо в нос.

— Ты о чем? — спрашиваю я.

— О представлении! Так надо? Это был такой номер?

— Нет.

— Вот те на! — говорит он. — Вот те на! Тогда, надо сказать, им крупно повезло. Марлена — просто чудо. Но ты ведь и так знал, а? — он прищелкивает языком и наклоняется, чтобы похлопать меня по плечу.

— Перестань! — отмахиваюсь я.

— А что такого? — продолжает Уолтер, весь воплощенная невинность.

— Зря смеешься. Марлене плохо, понял?

Он растерянно ухмыляется.

— Ох. Ты это, дружище. Прости. Не знал. Надеюсь, все будет в порядке?

— Пока не знаю. Послали за врачом.

— Вот черт. Я не хотел, Якоб. Вот те крест, не хотел. — Он поворачивается к двери и набирает полные легкие воздуха. — Но больше всего я бы не хотел оказаться на месте слона. Вот кому не поздоровится!

Я медлю.

— Уже. Уже, Уолтер. Поверь.

Уолтер выглядывает наружу.

— Ну да, ну да, — говорит он и, уперев руки в боки, осматривает площадь. — Ну да, ну да. Кто бы сомневался.

Я не выхожу из вагона ни к обеду, ни во время вечернего представления. Боюсь, что стоит мне увидеть Августа — и я его прикончу.

Ненавижу. Ненавижу за то, что он так жесток. Ненавижу за то, что ему обязан. Ненавижу, за то, что влюблен в его жену — да, по правде сказать, и в слониху. Но больше всего мне ненавистно то, что я оставил обеих в беде. Не знаю, хватит ли у слонихи ума связать меня и наказание, задуматься, почему я ее не спас, но у меня-то хватит.

— Разбила пятки, — говорит мне Уолтер, вернувшись. — Эй, Дамка, aп! Ап!

— Что-что? — бормочу я. С тех пор, как он ушел, я не сдвинулся с места.

— Марлена разбила пятки. Вышла из строя на неделю-другую. Думал, тебе интересно.