Сара Фейрвуд – Солнцелуние (страница 1)

Сара Фейрвуд

Солнцелуние

Не каждая реальность становится легендой, но те, кто обладает силой, могут изменить всё – и оставить свой след в вечности.

Пролог

Я проснулась задолго до рассвета, когда первые тени еще ложились на землю, а небо было окрашено в тусклый, холодный серый цвет. Солнце – ни яркое, ни теплое – висело над головой, словно безжизненное украшение этого мертвого мира, который мы вынуждены называть домом. Внутри меня будто застывала тревога, и я знала: этот день будет тяжелым.

Пробудившись, я быстро натянула на себя старую, поношенную рубашку и принялась за работу. Мои руки – грубые, мозолистые – схватили лопату, и я начала копать землю. Каждое движение – как борьба с невидимым врагом, словно земля сопротивляется моим усилиям, а воздух наполняется тяжелым запахом пота и пыли. Время растянулось, и я чувствовала, как капли пота стекают по лбу, оставляя мокрые дорожки по щеке. Я вытерла их рукавом, стараясь не отвлекаться, и продолжила.

На фоне моего труда – спокойный, беззвучный отдых Джинни, которая, как обычно, лежала в гамаке, свернувшись калачиком, словно ей было все равно, что происходит вокруг. Ее лицо было безмятежным, а взгляд – рассеянным, будто она полностью погружена в свои мысли или мечты. А я – в постоянной спешке, в постоянной борьбе, чтобы хоть как-то удержать этот бесконечный поток работы.

Наш «дом» – это, если можно так назвать, небольшая крепость из обломков и старых досок, окруженная зарослями, которые в летнюю жару превращаются в преграду и ловушку. В этом доме живут всего трое хозяйских детей: Джинни, самая младшая, ей всего тринадцать; Томас, пятнадцатилетний мальчик, который, кажется, уже давно понял, что жизнь – это сказка; и Амели, которая недавно съехала, оставив нас. Остальные пять – приемные дети, включая меня. Я – самая младшая из них, и, похоже, это значит, что мне достается больше работы, больше ответственности. Логика? Нет, ее здесь не существует.

Из открытого окна доносится голос мистера Фэйрхолла – грубый, резкий, словно он постоянно борется с чем-то внутри себя:

– Талисса, поживей! Паршивая ты девка!

Я вздохнула, ощущая, как под кожей закипает раздражение, и снова взялась за лопату. В этот момент солнце уже достигло вершины, его жаркий взгляд пал прямо на меня, будто поджаривая каждую мою клеточку. Я не могла позволить себе остановиться. Сегодня огород должен быть вспахан – иначе, как я буду выживать завтра?

Пока я продолжала работу, мои мысли превращались в шепот, который я не могла контролировать: «Когда это все закончится? Когда я смогу просто уйти отсюда, оставить этот ад?» Но я знала – уйти невозможно. Не сейчас. Не в этой жизни.

Время тянулось медленно, но я не позволяла себе остановиться. В конце дня, когда усталость сжала мои мышцы, я огляделась – земля уже была подготовлена, и я смогла наконец-то сделать глубокий вдох. Тени стали длиннее, солнце начало опускаться, в воздухе появился запах приближающейся ночи.

Я почувствовала, как сердце сжалось от тяжести – не только физической, но и эмоциональной. В этом аду я – никто и ничто, и всё, что я делаю, – лишь попытка выжить. В глубине души я знала: завтра все начнется заново. И снова я буду бороться за свою свободу, за свою жизнь, за хоть немного света в этом мрачном мире.

Я закончила работу поздно вечером, когда последние лучи заката исчезли за горизонтом, оставляя после себя лишь холодную тень. Я прошла через коридор, тихо, будто боясь разбудить кого-то, кто, возможно, уже спит. В комнату, где спали другие приемные девочки, я вошла последней. Тусклый свет ночника, едва освещавший пространство, мягко ласкал их лица, придавая им безмятежность, которую я давно уже потеряла.

Я остановилась у зеркала. В отражении – мое лицо, бледное, словно кость, с тонкими, почти прозрачными чертами. Кожа у меня была мертвой, неподатливой под солнечным светом – он не мог согреть меня, не мог изменить этот холод внутри. Волосы – темные, безжизненные, слегка растрепанные, как будто я только что проснулась после долгого сна, но в светло-голубых глазах – усталость и тревога, которые я старалась скрыть. Взгляд – острый, чуть настороженный, словно я всегда ожидаю нападения, даже здесь, в этом мертвом убежище.

Я медленно подошла к зеркалу, вздохнула и подняла руки, чтобы поправить волосы, хотя знала, что это не поможет. Каждое движение казалось мне механическим, словно я – тень собственной жизни. Внутри меня кипела тихая буря – страх, отчаяние, желание бежать. Но я оставалась неподвижной, словно застывшая статуя, ведь здесь, в этом месте, я – лишь часть системы, которая не оставляет мне шанса.

Время от времени я оглядывалась через плечо, проверяя, не услышала ли я кого-то в коридоре. Но тишина была полной, только доносился тихий шум спящих и редкие звуки ночи за стенами. Я знала, что скоро наступит рассвет, и с ним – новый день борьбы. В моих руках – кулон с месяцем, который я всегда держала при себе, словно амулет, защищающий от невидимых угроз. Сколько себя помню, он всегда был со мной, и я была благодарна судьбе за то, что у меня его никто не отобрал. Я взяла кулон, аккуратно прижала его к груди и взглянула в зеркало еще раз. В этот момент я почувствовала, как внутри меня зашевелилась неясная тень – предчувствие, что что-то изменится. Что-то, что может разрушить всё это мертвое спокойствие, которое я так отчаянно пытаюсь сохранить. И я знала: даже в этой темноте, даже среди теней, я должна быть сильной. Потому что иначе – не выживу.

Глава 1

Я проснулась в очередное серое утро, которое, казалось, будто растворяется в воздухе, настолько оно было однообразным и безжизненным. Сквозь тонкую щель в заляпанной грязью занавеске пробивался тусклый свет, словно призрак прошлого, напоминая о бесконечной рутине. Пыль, осевшая на подоконнике слоем в палец толщиной, рисовала причудливые узоры, совсем не похожие на те, которыми могла похвастаться комната настоящей леди. Не то что я.

Внезапно раздались крики из гостиной – резкие, пронзительные, будто кто-то пытался разбудить не только дом, но и саму Смерть. От неожиданности кожа покрылась мурашками, а сердце сжалось в ледяной комок. Я резко соскочила с жесткого, набитого соломой матраса, потерла глаза, пытаясь отогнать остатки сна. Комната была пуста. Девочек – сирот, с которыми я делила эту каморку – тоже не было. Неужели я проспала час молитвы? Мысль об этом обожгла хуже раскаленного железа. Мистер Фэйрхолл не терпел опозданий.

Мгновенно охватило ощущение ледяной тревоги. Я накинула на себя холщовый костюм грубого покроя, давно ставший моим единственным укрытием от этого мира. Ткань пахла сыростью и плесенью, как и все в этом унылом пристанище. Быстро собрала волосы в тугой, небрежный пучок, чтобы не мешали.

Сглотнув ком в горле, я толкнула шаткую дверь и вышла в гостиную.

Когда я вошла, взгляд сразу остановился на сцене, которая будто вышла из кошмара. Миссис Фэйрхолл, обычно такая чопорная и надменная, стояла на коленях, ее лицо было искажено гримасой отчаяния. Слезы ручьями текли по ее щекам, размазывая дорогую пудру. Она что-то бормотала, словно молилась о чем-то. Рядом с ней, белый как полотно, стоял мистер Джон Фэйрхолл. Его обычно румяное лицо, расплывшееся от обжорства, сейчас казалось мертвенно-бледным. В его маленьких, глубоко посаженных глазках плескался животный страх.

В центре комнаты, словно стайка испуганных воробьев, съежились дети – и свои, и приемные. Их лица выражали не простое удивление или страх, а какой-то первобытный ужас, словно они увидели саму Смерть. Я не понимала, что происходит, почему они все здесь, как кролики, загнанные в угол.

И тут мой взгляд привлек вход. Двери, массивные, обитые железом, всегда казались мне границей между относительной безопасностью и чем-то гораздо более темным. Сейчас, эта граница была нарушена. В дверях стояли гвардейцы. Двое. В черных, идеально выглаженных мундирах, высоких, начищенных до блеска сапогах и шлемах, увенчанных ярко-желтыми перьями. Их грозные фигуры, словно вырезанные из камня, внушали страх, даже в это серое, беспросветное утро.

Но для меня? Нет. Для меня, семнадцатилетней девчонки, пережившей столько, что хватило бы на несколько жизней, самый большой страх в жизни был связан с жестокостью, которую я испытывала на своей шкуре с завидной регулярностью. Воспоминания об этих моментах, болезненные и унизительные – двадцать раз кнутом от мистера Фэйрхолла за разбитую чашку, неделя без еды за неосторожно пролитый суп – вспыхнули в голове, обжигая сознание. Сейчас же я чувствовала лишь какое-то странное оцепенение, смирение с неизбежным. Словно приняла свою судьбу.

Гвардейцы окинули всех присутствующих проницательным, холодным взглядом. Их глаза, скрытые под тенью шлемов, казались черными дырами, в которых не было ни капли сочувствия. Один из гвардейцев, мужчина высокого роста с широкими плечами, задержал взгляд на мне. Он смотрел долго, пристально, словно пытался прочитать мои мысли. Я забыла, как дышать. В животе скрутился тугой узел. В этот момент у меня возникло ощущение, что меня измеряют, взвешивают, оценивают. Будто я – скот на рынке, выставленный на продажу. Раньше это чувство вызывало во мне панический ужас. Сейчас – лишь слабое раздражение. Я словно стала частью этой сцены, сторонним наблюдателем, которому все равно, что будет дальше.