Сара Джаффе – Дорогие коллеги. Как любимая работа портит нам жизнь (страница 51)

В последнее время вспомогательные работники сферы искусства стали добиваться уважительного отношения к своему труду. Сотрудники художественных музеев начали вступать в профсоюзы, последовав примеру, поданному работниками МоМА в 1970-е годы. Работники Нового музея в Нью-Йорке помогли запустить новый виток юнионизации. Они бросили вызов руководству музея и потребовали, чтобы оно соответствовало своей прогрессивной репутации и официально признало профсоюз сотрудников. В 2018 году они начали соответствующую кампанию по борьбе за свои трудовые права при поддержке работников МоМА и профсоюзной организации UAW Local 2110, в которую входит профсоюз МоМА. В ответ на эти действия музей нанял юридическую фирму, специализирующуюся на борьбе с профсоюзами. Однако попытка задавить профсоюзное движение провалилась. Руководство твердило сотрудникам музея, что «профсоюзы – для шахтеров» (возможно, это сознательная отсылка к критике в адрес Союза художников), но большинство из них все равно проголосовали за создание профсоюза. Сотрудникам Художественного фонда Марчиано в Лос-Анджелесе не удалось добиться таких успехов. Когда они объявили о намерении создать профсоюз, частный музей просто уволил их и закрылся. «Мне кажется, многие думают, что работа в сфере искусства – это своего рода привилегия, что мы все окончили бакалавриат и магистратуру, имеем дополнительные источники дохода и вообще занимаемся „ненастоящим“ трудом», – рассказал репортерам Иззи Джонсон, один из сотрудников фонда Марчиано. Однако репрессии не смогли остановить волну недовольства. В 2019 году в сети появилась электронная таблица, в которой работники учреждений сферы искусства анонимно указывали свои зарплаты. Это история показала, как мало в действительности получают работники сферы искусства, и дала новый импульс к созданию профсоюзных организаций[435].

После начала пандемии коронавируса в 2020 году работники сферы искусства столкнулись с целым рядом новых проблем. Все виды работы неожиданно оказались разделены на «жизненно важные» и «второстепенные», а профессия художника, согласно результатам одного опроса, оказалась самой бесполезной. Сотрудников музеев стали увольнять и отправлять в неоплачиваемые отпуска. При этом, как отмечает Брайан Кук, член нового профсоюза сотрудников нью-йоркского Музея Гуггенхайма, искусство – это одна из тех вещей, что имеют «первоочередное значение» для человека и дают ему «смысл жизни». Сотрудники Филадельфийского художественного музея (PMA), которые начали объединяться на фоне истории с электронной таблицей с информацией о зарплатах, публично заявили о намерении создать профсоюз в разгар пандемии. «Теперь, когда все мы оказались в столь неопределенном положении, нам как никогда важно иметь возможность вести коллективные переговоры и доносить до руководства свое мнение по жизненно важным вопросам», – заявила Сара Шоу, музейный педагог в PMA. На фоне сокращений в августе 2020 года 89 % сотрудников музея проголосовали за создание профсоюза[436].

Многие художники по-прежнему отказываются признавать, что проблемы, с которыми они сталкиваются, – коллективные, а не индивидуальные. По мнению Билла Маццы, художники склонны придерживаться антиавторитарных взглядов, но редко имеют четко выраженную политическую позицию. Такой подход отвечает духу одинокого художника, который, столкнувшись с проблемой, стремится творчески ее осмыслить. Тем самым он делает проблему видимой, но не предлагает решение и не объединяется с другими недовольными[437].

Искусство и воспитание детей в этом отношении удивительно похожи. Хизер Эбел, писательница, размышляющая о вопросах искусства и материнства, в одном из своих текстов рассуждает о фотографии скульптора Рут Асавы, сделанную Имоджен Каннингем. На этом снимке Асава работает, а рядом с ней играют ее дети. «Эта фотография заставила меня задуматься: если бы я действительно заботилась о своих детях, то тоже могла бы заниматься искусством, одновременно наблюдая за ними, – пишет Эбел. – А потом я поняла, что это постановочный снимок. Вероятно, вся сцена длилась до того момента, пока не щелкнул затвор камеры, после чего малыш описался и заплакал, а дети постарше принялись тыкать друг в друга проводами». Необходимость находить время и место для занятия искусством противопоставлена здесь ежедневному родительскому труду. Но для Эбел это в конечном счете личная, а не социальная проблема[438].

Тем не менее существуют организации, устраивающие успешные художественные акции, чтобы добиться политических изменений. Guerrilla Girls бросают вызов сексизму в мире искусства с помощью костюмированных выступлений и запоминающихся плакатов. Они обращаются к описанной Эбел проблеме, но смотрят на нее под совершенно другим углом и добиваются мест в музеях и галереях. Если художники не получают денег за свою работу и вынуждены искать альтернативные формы заработка, то получается, что у женщин, по-прежнему берущих на себя столь значительную часть труда по уходу, меньше шансов пробиться в труднодоступную сферу искусства. «Большинство работников искусства называют себя либералами, левыми или даже ультралевыми. Это касается как бедных художников, так и самых высокооплачиваемых кураторов в художественных институциях, – говорит художница Керри Гинан. – Но если все в нашей сфере придерживаются левых взглядов, почему же тогда мы спокойно относимся к тому, что мир искусства, этот кусок капиталистического дерьма, живет за счет частного капитала, эксплуатирует художников и других работников, а также использует неоплачиваемый труд? – продолжает она. – На мой взгляд, это доказательство того, что искусство не может изменить мир. Поэтому я считаю, что нам нужно объединяться. Художники должны осознать, насколько мало у них в действительности прав и возможностей, и начать бороться. Права и возможности не приходят сами собой, это не божий дар, который дается каждому, кто занимается искусством»[439].

Реальность такова, что сегодня успешный художник – это кто-то вроде кустарного производителя, эксплуатирующего вспомогательных работников, чей труд, как прежде труд женщин, остается невидимым. Пример такого художника – Дэмьен Хёрст. Писатель и журналист Хари Кунзру так описывает деятельность Хёрста: «Его искусство – это бизнес. Он создает объекты, в которых главное – их экономическая ценность. Все остальные функции и качества уходят на второй план». Так, Хёрст изготовил инкрустированный бриллиантами человеческий череп, который был продан за 100 миллионов долларов. Вот что издание ARTnews пишет о его бизнесе: «У Хёрста есть компания Other Criteria, владеющая правами на его работы, а также производящая и распространяющая через интернет фирменную продукцию художника. В дополнение к принтам, альбомам, книгам, плакатам и футболкам самого Хёрста компания продает работы других художников. Но Other Criteria – это всего лишь одно из подразделений корпорации Science Ltd., которая управляет огромными студиями Хёрста (где трудятся 120 человек) и другими его бизнес-проектами». Хёрста и других художников-суперзвезд нельзя назвать представителями среднего класса: перед нами капиталисты, которые используют наемный труд, чтобы произвести товар, а потом продать его и получить огромную прибыль[440].

Другой знаменитый художник, Джефф Кунс, уволил часть ассистентов из своей «круглосуточной мастерской» после того, как появились слухи о том, что они намерены создать профсоюз. «Когда я пришла в его студию, оказалось, что это помещение без окон. Я работала там в ночные смены, – рассказывает бывшая сотрудница „Фабрики“ Кунса Люсия Лав, одна из ведущих подкаста „Искусство и труд“ (Art and Labor). – За то время, что я там проработала, я ни разу не видела солнечного света, ни разу. Там было очень яркое флуоресцентное освещение. Из-за него было очень тяжело работать – нам приходилось смешивать около двухсот абсолютно разных цветов. Еще начальство постоянно устраивало массовые увольнения, чтобы нас застращать. При этом они повторяли: „Ну, мы только что провели выставку, она закончилась. Теперь нет резона держать здесь вас всех“»[441].

Ассистенты и помощники – неотъемлемая составляющая индустрии искусства. Некоторые из них получают хорошие деньги и не страдают от притеснений начальства, а кому-то в итоге даже удается сделать успешную карьеру. Но их имен не найти на стенах галерей – идет ли речь о сотрудниках, смешивающих краску на «Фабрике» Кунса, или о рабочих, создавших массивные металлические «Закрученные эллипсы» (Torqued Ellipses) Ричарда Серры (рабочие упомянуты, хотя и не по именам, в описании, размещенном в Dia Beacon, где хранятся работы Серры). Как сообщает New York Magazine, гигантский «Сахарный сфинкс» (Sugar Sphinx) Кары Уокер, выставленный на ожидающей реконструкции бруклинской фабрике Domino Sugar, был «создан по наброскам Уокер командой, в которую входило около двадцати мастеров из агентства Sculpture House Casting и фирмы Digital Atelier, специализирующейся на создании 3D-скульптур». Ассистенты Уокер все же упоминаются в статье, хоть их и не называют по именам. А за Кьянде Уайли картины пишут ассистенты, работающие в его студии в Китае, сообщает писательница и художница Молли Крэбэппл. В 2012 году Уайли заявил New York Magazine: «Вам незачем знать, какие мазки я нанес своей рукой, сколько слоев краски на моих полотнах и как я добиваюсь такого сияющего эффекта. Это секретный соус! Убирайтесь с моей кухни!» Комментируя высказывание художника, Крэбэппл замечает: «Я очень рада, что его картины существуют. Они прекрасны. Мне просто не нравится миф о том, что он якобы самостоятельно пишет их. Почему у произведений искусства не может быть титров, как у фильмов? Есть куча работы, которую художнику не по силам сделать в одиночку. Просто нужны титры с указанием всех, кто участвовал в создании картины. Вот и все. И справедливая оплата труда»[442].