Санжийн Пурэв – «Осень в горах» Восточный альманах. Выпуск седьмой. (страница 97)
Ее разбудил громкий стук в дверь. Женщина торопливо вскочила с постели, ощупью нашла лампу, зажгла.
— Кого там несет среди ночи? — сонным голосом спросил Сун–шэн, протирая глаза.
Ша–мэй ничего не ответила. Дрожа от холода и предчувствия беды, она с лампой в руках пошла открывать дверь. На пороге, освещенный луной, стоял полицейский.
— Здесь живет Ша–мэй? — спросил он по–малайски.
— Это… это я!
— Я из больницы… Ваш муж скончался!
— А–дай… Он умер?.. — едва слышно проговорила она.
— Умер! — твердо ответил полицейский с убежденностью человека, всегда знающего, что говорит. — Совсем недавно, часов в десять вечера.
— Эй, что случилось? — Из дома вышел Сун–шэн. — Кто умер?
— А–дай умер! — Ша–мэй заплакала. — Бедный А–дай!
Малаец, покачав головой, пошел прочь.
— А–дай? — повторил муж. В его памяти всплыл облик старого приятеля. — А разве он в Сингапуре? Почему ты мне ничего не сказала?
Ша–мэй в изнеможении опустилась на стул.
— Сун–шэн! Я… я очень виновата перед тобой!
5
Под одной крышей живут два человека, живут и страдают.
Три дня прошло после похорон А–дая, и за все это время Сун–шэн не обмолвился с женой ни единым словом. Но на похоронах был, правда, шел в самом конце печальной процессии. Вернувшись с кладбища, он сел в углу и молча сидел весь день, уставившись в одну а точку. В его черных, казалось, еще больше потемневших глазах вспыхивали искорки гнева и обиды. Он не мог разговаривать с женщиной, которая опозорила его, даже смотреть на нее не мог. Несколько раз к нему подбегал А–хэй. Заглядывая в глаза, ждал, когда отец приласкает, но тут же убегал прочь, напуганный взглядом отца или резким жестом его руки, и забивался в угол.
Сестра Ша–мэй, желая разрядить обстановку, попыталась помирить супругов.
— Эй, будет вам дуться! Вы оба не виноваты. — Она вздохом посмотрела сначала на Ша–мэй, потом на Сун–шэна. — Сун–шэн… ты…
Сун–шэн неожиданно встал, хлопнул дверью и исчез. Женщины обменялись тревожными взглядами.
— Ша–мэй! Посмотри, куда он пошел. Нехорошо ему сейчас быть одному.
Ша–мэй побежала к двери и выглянула наружу. Сун–шэн, низко опустив голову, медленно брел по берегу. Потом подошел к самой воде и сел возле дикой сливы.
Сестра ушла, а Ша–мэй, вернувшись в дом, долго сидела застыв, словно оцепенела.
Она тоже молчала все эти дни, хотя жестоко страдала. Несколько раз, правда, она порывалась заговорить с мужем, но, встретив его мрачный взгляд, так и не решилась рта раскрыть. Почему он не устроил скандал сразу, когда она открылась ему. Уж лучше бы он ее побил, забрал вещи и ушел. Ей наверняка было бы легче, чем сейчас.
С трудом прожив день, она встречала другой, а тяжесть, лежавшая на душе, все увеличивалась.
Ночь. Над черной рекой холодно блестит полукруг южного месяца. Отмель объята мертвой тишиной, лишь изредка нарушаемой пронзительным кваканьем лягушек в прибрежной траве. Вот тихо отворилась дверь хижины и на пороге появилась женщина. Нетвердой походкой она устремилась к реке. Остановилась на берегу и обратила к луне мертвенно–бледное, искаженное страданьем лицо. Закусив губу, словно от боли, она ступила в воду босой ногой. Вода показалась ей холодной, почти ледяной. Женщину охватила дрожь, и она остановилась. Вдруг до ее слуха донесся плач ребенка. Наверное, сын проснулся и зовет сейчас свою маму. Она прислушалась.
В этот момент из дома выскочил мужчина и побежал к берегу.
— Ша–мэй! — Задыхаясь, он подбежал к женщине, схватил ее за руку. — Ну зачем ты?
Ша–мэй не сопротивлялась. Она тихо плакала. Сун–шэн обнял ее и повел в сторону отмели.
— Прости меня! — Ее голос прерывался от рыданий.
— Нет, нет!.. Ни ты, ни я ни в чем не виноваты…
Порыв ветра, набежавший на отмель, унес его последние слова.
Мухаммед Итани
Мухаммед Итани (род. в 1926 г.) — известный ливанский новеллист, представитель демократического направления в литературе. По мнению наиболее авторитетных арабских критиков. Итани–писатель сформировался под влиянием Максима Горького и классика ливанской литературы XX века Маруна Аббуда. Перу М. Итани принадлежит несколько сборников новелл, среди которых наибольшей популярностью на родине писателя пользуются сборники «То, что не умирает» — «Ашья ля тамуд» (© Дар аль–Фараби. Бейрут, 1973) и «Граждане неизвестного подданства» — «Муватынун мин джинсийя кальд ад–дарс» (© Дар аль–Фараби, Бейрут, 1975), откуда и взяты публикуемые ниже рассказы.
Решето на улице
Жители нашего квартала сначала подумали, что огромное войско на лошадях, автомобилях, каких–то страшных черных машинах атакует квартал. Пыль, пыль до самого неба. Вокруг все чихают. У всех намокли носовые платки, а у моего деда–великана стали влажными даже края панталон. Панталоны его так велики, что их можно принять за палатку, когда они сушатся на веревке, протянутой от гранатового дерева вблизи дома в начале сада до финиковой пальмы стражника Абу Ахмеда аз–Зубейлура. Жена дяди, Дарья, не выдержала и стала ругаться. Мой дядя Ат–Танбарджи, чихая и фыркая, как мотоцикл, принялся ее урезонивать, приговаривая:
— Не пойму, что это такое творится.
И так они вместе чихали и кашляли, а пыль все клубилась. Неужели кому–то вздумалось играть в футбол на улицах, покрытых слоем пыли, измельченной за многие десятки лет сотнями тысяч ног?
После обеда все жители квартала собрались и стали советоваться, как быть. Но поскольку в большинстве своем это были старики, подслеповатые или почти слепые, им пришлось обратиться к стражнику Абу Ахмеду аль–Хубейлуру, который, хотя и был одноглазым но видел лучше иного зрячего, да еще в очках, и попросили его выяснить, что да как. И Барбило (так прозвали Абу Ахмеда) пошел узнавать, что же все–таки случилось.
Чихают тысячу раз… двадцать тысяч, а может, и целых полмиллиона, кашляют. И не только, издают еще и другие, совершенно неприличные звуки.
Я взял напрокат велосипед за полкырша в час (в середине тридцатых годов все мое имущество состояло из одного кырша и щипцов для хватания за уши). Этими щипцами очень любил пользоваться мой отец. А поскольку он, как и большинство жителей, был слаб глазами, то однажды подрался в трамвае с господином в шляпе, которая была величиной с противень для куббы [107]. Подрался из–за красивой женщины, которую по ошибке принял за свою сестру Амину, теперь уже покойницу, мою тетю, на которую та женщина походила только ростом.
«Ты что здесь делаешь, негодница?» — вскричал отец и потянулся рукой к уху женщины. Тут муж женщины накинулся на отца. Бокс по правилам у нас в квартале Рас Бейрут непопулярен, проку от него никакого. Поэтому, помянув аллаха и его пророка, отец вознамерился лягнуть противника в пах, но случайно попал в кондуктора, а противник, несмотря на тучность, мотыльком выпорхнул из трамвая вместе со своей высокой, пышной женой. Отец этого не заметил, и следующий удар пришелся по подбородку священника. Кончилось это тем, что отец заплатил штраф в размере свыше шестидесяти лир «за избиение священника при исполнении служебных обязанностей».
Но не об этом наш рассказ. Наш рассказ — об этой проклятой пыли. Откуда она взялась?
Я мчался на велосипеде к берегу моря, которое находилось на расстоянии получаса езды от пыльного вулкана. Говоря по правде, только я и мой дед Абу Халиль знали, в чем дело. Я сел на утес и стал смеяться. Подъехал дед верхом на ишаке, подгоняя его шомполом. Дед привязал ишака к пню смоковницы. Ишак разлегся и стал тереться о пень сырой мягкой кожей. Дед сел рядом со мной, и мы стали ловить белую саргосскую рыбу, очень вкусную. Дед взглянул на квартал, окутанный огромным облаком пыли, и сказал грустно и в то же время насмешливо:
— Вот неудача! Прямо проклятье! Они, видите ли, задыхаются от пыли! А окажись они хоть разок на нашем месте, что было бы? Смотри–ка, смотри, идут, нечестивцы!
Тысячи жителей квартала шли к берегу, спасаясь от пыли, от удушья.
— Видишь, — сказал дед со смехом, — вон Тарман аль–Хайми. — Так звали одного из важных жителей квартала. Его отец ругал каждого, кто проезжал по пыльным переулкам на осле. — Эй, вы! Как вам не стыдно! Все люди побежали умирать к склепам, тутовым деревьям, под кактусы. А вы что делаете? Аллах вас накажет!
И он принялся возносить молитву о ниспослании дождя.
…А случилось вот что. Дед сказал:
— Теперь все от тебя зависит. Никому ничего не говори, не то не разрешу тебе кататься на осле и не дам ни одного кырша, так что ни с девчонками ни полюбезничаешь, ни волшебный ящик не увидишь.
— Ну, что ты, дедушка! Отец давно вдолбил мне, что я должен молчать и молиться, так как язык словно конь: ты его бережешь — он тебя бережет, ты изменил ему — он изменит тебе. Так сказал Антара аль–Джафлин.
В то утро…
В то утро я пришел к дедушке весь в слезах:
— Что с тобой, мой милый? Успокойся! — Дед сидел спокойно на своей деревянной табуретке под большим черным рожковым деревом.
— Что случилось? Опять котенка убил?
— Нет!
— А в чем же дело? Укусил кого–нибудь?
— Нет!
— Богохульствовал?
— Нет!
— Помочился в кастрюлю нашей соседки Айши?
— Нет!
Дедушка засмеялся:
— Я знаю, сорванец, что ты сделал! Тебе мать дала пять кыршей, чтобы ты купил два с половиной килограмма мяса к фасоли. Вечером она сказала: завтра будет фасоль. А ты за пять кыршей взял напрокат велосипед и задавался перед Фатимой, дочкой Абу Ахмеда аль–Зубейлура. Рано ты начал перед девчонками выхваляться, поостерегись!