Санжийн Пурэв – «Осень в горах» Восточный альманах. Выпуск седьмой. (страница 47)

— Ха–ха! Чем вы тут занимаетесь? — пропел Оуян, неожиданно появляясь в комнате. Его щеки алели, словно два яблочка. — Есть какие–нибудь новости, старина У?

У Дуань не ответил, даже не поднял головы, сделав вид, что поглощен чтением. Мудрец протер глаза, словно от наваждения, и бросил только: «А, это ты!» Оуян, продолжая посмеиваться, сел, но У Дуань по–прежнему не отрывался от газеты, а Мудрец беспокойно поглядывал на У Дуаня. Наконец У Дуань бросил газету на пол, стиснул кулаки и стукнул себя по коленям. Мудрец, как лунатик, поднялся и заслонил собою Оуяна.

— Не надо меня защищать, старина Чжао! — вдруг сказал Оуян. — Пусть бьет, если я совершил что–нибудь дурное, но раньше не мешало бы выяснить, действительно ли я виноват…

— Итак, мы с Чжао в общей сложности получили сто пятьдесят юаней! — прищурившись, процедил У Дуань. — На эту сумму я тебе сейчас и всыплю!

Мудрец схватил его за плечо:

— Погоди, избить его ты всегда успеешь, пусть он расскажет, как было дело. Ну, Оуян, говори!

— Я бедняк, не чета вам, — с жаром начал Оуян Тянь–фэн. — Всегда ем и пью за ваш счет, а отблагодарить не могу. На самом же деле я так признателен вам, что и выразить невозможно! Деньги за спектакль получил я… Поймите, у меня не было другого выхода. Для вас полтораста юаней пустяк, а для меня — целое состояние.

— Черт с ними, с деньгами, но ты опорочил нас! — крикнул У Дуань.

— Именно опорочил! — подхватил Мудрец, стараясь не столько поддержать, сколько утихомирить У Дуаня.

— Успокойтесь, сейчас все объясню. — Оуян по–прежнему улыбался, но уже более кисло. — Делал я что–либо подобное, когда мы учились в университете Прославленной справедливости?

— Нет.

— Отчего же я сейчас так поступил? Ведь мы по–прежнему друзья.

— Тебе это лучше знать! — презрительно фыркнул У Дуань.

_ Ха–ха! Тут–то и закавыка. — Оуян бросил недовольный взгляд на У Дуаня. — Вы оба хотите стать чиновниками, да? И в то же время числитесь активными деятелями студенческих волнений. С такой славой мечтать о государственной службе — пустое дело! Здесь необходим переходный этап, во время которого вы должны научиться стяжательству, взяточничеству, интригам, подлогам — словом, всему тому, за что студенты будут готовы разметать могилы ваших предков, а политики — принять вас как родных. Это не моя выдумка, а факт! Если, к примеру, тебя, старина Чжао, кто–нибудь порекомендует в политические сферы и при этом упомянет, что ты патриот, участвовал в студенческих волнениях и ратуешь за справедливость, ручаюсь, должности ты никогда в жизни не получишь. Если же про тебя скажут, что ты умеешь воровать, хитрить, идти против закона, то я смело поздравлю тебя с блестящей карьерой! Торговец тыквами рекламирует тыквы, торговец финиками — финики, студент кичится вольнодумством, а политик — своей продажностью. Вы все это сами прекрасно знаете и не нуждаетесь в моих объяснениях. Сейчас, когда ваши имена попали в газету, вы обретете новую славу: всем станет ясно, что вы не желаете больше учиться, а мечтаете о государственной службе! Словом, считайте, что вы дали бесплатное объявление в газету, к тому же средства мы действительно собрали немалые, так на кой черт, скажите, отдавать этим бабенкам все деньги? Чтобы они могли покупать сладости, устраивать заседания и перемывать там чужие косточки? Если вы собираетесь их субсидировать, я готов внести свою лепту, но имейте в виду, что они даже спасибо не скажут, а я вам вон сколько хорошего наговорил! Почему же вы так снисходительны к ним и так беспощадны ко мне? Обозлились, даже побить меня хотели.

Пока Оуян произносил эту пламенную речь, Мудрец все время шлепал своими толстыми губами и одобрительно кивал. У Дуань стоял с каменным лицом, но уже готов был расхохотаться. Это не ускользнуло от внимания Оуяна, который с улыбкой продолжал:

— И еще одно. Многие ли из тех, кто занимается сейчас благотворительностью, пренебрегают собственной выгодой? Я таких не знаю! Отчего же другие могут огрести разом и славу, и выгоду, а мы — нет? Слушайтесь меня, и тогда — голову даю на отсечение! — через каких–нибудь полмесяца вас пригласят на службу! Бросайте свои замашки богатых студентов, не то так и останетесь вечными студентами, и тут уж я ничем помочь не смогу! Ради чего идут служить? Ради денег! Служить себе в убыток способны только дураки. Вы можете сказать, что государственная служба приносит славу, но ведь слава неразрывно связана с деньгами и без них просто немыслима. Любой, даже предатель родины, живет совсем неплохо, если он богат. Выгонят его из родной страны — он переедет за границу; не пойдет за него китаянка, он выберет себе заморскую красотку. Слава, деньги и положение — вот тройственная религия [53] великого человека.

— Браво! — завизжал Мудрец, топая ногами.

У Дуань презрительно сплюнул, хотя в душе был вполне согласен с Оуяном.

— Послушай, Чжао, не найдется ли у тебя чего–нибудь выпить? — спросил Оуян.

— Ну и прохвост же ты! — воскликнул Мудрец. — Осталась бутылочка, целую неделю вокруг нее хожу. Но для тебя, моя радость, не пожалею!..

После того как Оуян прочитал им столь вдохновенную лекцию о жизненной философии, У Дуань немедленно сменил свой европейский наряд на китайскую чесучовую куртку и парчовые туфли с подошвой из прессованной материи, а Мудрец сшил себе толстый шелковый халат и красную с синим шапочку, какие обычно носят чиновники. У Дуань, расставшись со стеком, не знал, куда без него девать руки, но Оуян спас приятеля, посоветовав ему купить в табачной лавке трехаршинный кальян из пестрого бамбука с серебряным чубуком. Этим увесистым прибором было очень удобно отгонять собак, и вообще он имел массу преимуществ по сравнению со стеком. Вырядившись таким образом, Мудрец и У Дуань поглядели друг на друга и довольные рассмеялись. Оуян Тянь–фэну эта метаморфоза тоже пришлась по душе, и он сказал, что вид у них теперь значительно солиднее.

Однажды, когда Мудрец сидел в уборной, ему пришла в голову еще одна блестящая мысль, и он тут же помчался к У Дуаню:

— Послушай, у меня идея! Давай теперь называй друг друга «почтенный У» и «почтенный Чжао», как это делают чиновники.

— Я давно об этом думал, — подхватил У Дуань, в душе завидуя сообразительности Мудреца. — Так и сделаем, старина Чжао, тьфу, почтенный Чжао! Оуян обещал действовать с сегодняшнего дня, но ты тоже должен проявить свои способности. Я могу подсказать тебе один путь. Помнишь барышню Вэй Ли–лань, председательницу Союза женских прав?

— Еще бы! Всю жизнь буду ее помнить, до того противно! — Мудрецу даже не понадобилось закрывать глаз, чтобы во всех подробностях представить себе постную физиономию Вэй Ли–лань.

— Погоди, не смейся, почтенный Чжао! Ты что думаешь? — У Дуань набил кальян старинным табаком, воткнул в него горящую спичку и с трудом засунул мундштук в рот, потому что руки у него были стишком короткими, а кальян — стишком длинным. — Знаешь, чья она дочь?

— Какого–нибудь Вэя, раз фамилия у нее Вэй.

— Не какого–нибудь, а его превосходительства Вэя, бывшего начальника полицейского управления! Потому она и смогла создать Союз защиты женских прав! — Глаза У Дуаня загорелись, как чудесные светильники или волшебные чашки, в которых видно все, что происходит в мире. — Когда она увидела тебя на сцене, то спросила, кто ты. И что ты думаешь, я ответил? Я сказал, что ты известный всей стране студенческий лидер Чжао Цзы–юэ по прозвищу Железный Бык. Она промолчала, но потом смотрела на тебя, не сводя глаз. Ты что…

— А почему она смотрела? — Мудрец даже содрогнулся.

— Эх ты, не понимаешь своего счастья! — вздохнул у Дуань и в сердцах потряс кальяном прямо перед носом Мудреца.

— Ладно, продолжай, почтенный У, — осклабился Мудрец, — больше не буду тебя перебивать.

— Я хотел сказать, что для нас важны не только деньги, но и положение, слава. Если эта Вэй тобой увлеклась, то «бей, пока у тебя дубинка», и прибери ее к рукам. Мой дядя служит в муниципалитете, его я тоже попрошу о протекции. Ты обработаешь Вэй, а у ее папочки как у бывшего полицмейстера в муниципалитете наверняка еще большие связи, чем у моего дяди! Итак, наступая с двух сторон, мы, я думаю, добьемся успеха. Если ты первым попадешь в муниципалитет, пристроишь потом меня, а я попаду — пристрою тебя. Тем временем и Оуян чего–нибудь добьется — так все мы и получим должности. Правильно?

У Дуань отложил кальян и задумчиво продолжал:

— Главное — держись солидно! Я все чаще и чаще думаю о том, что Оуян прав. В тренировочном костюме чиновником не станешь. Люди учатся, чтобы сделать карьеру, но в дальнейшем карьера приходит в столкновение со студенческими привычками. Сейчас мы отбросили книги и покончили с прошлым. Перед нами открылись новые перспективы, но к ним нужно идти иными путями: что продаешь, то и расхваливаешь! Не так ли? При общении с важной персоной надо ловить каждое слово и не раздумывая поддакивать, а не отстаивать свое мнение, как в студенческие времена. Если эта персона, например, ругает студентов, нам следует ругать их еще сильнее; если она призывает уничтожить школы, нужно тотчас же хвататься за топор; если она назовет радикалов еретиками, мы должны заявить, что их следует разрезать на тысячу кусков! Вот тогда можно надеяться занять чиновничью должность. Ты что…