Санжийн Пурэв – «Осень в горах» Восточный альманах. Выпуск седьмой. (страница 22)

Нелегко бывает подчас писателю полностью воплотить свой первоначальный замысел даже в удавшемся в целом произведении. А в романе «Развод» это как раз удалось художнику.

Китай начала 30–х годов. Бэйпин (так назывался Пекин в годы гоминьдановской реакции) с его шумными рынками и пассажами, увеселительными заведениями, злачными местами, всевозможными департаментами, канцеляриями и присутствиями. Многочисленные чиновники без особого рвения служат, но зато охотно сплетничают и подсиживают друг друга, берут взятки, пьянствуют и развратничают, ссорятся с женами, а иногда и поколачивают их, то разводятся, то снова сходятся с ними.

Но самое страшное не это. Ужаснее всего то, что при всем своем видимом мещанском благополучии живут они словно в пустоте, как кто–то заметил чрезвычайно метко, в разводе с действительностью. Стоит только с кем–нибудь из них приключиться несчастью, как недавние его дружки и собутыльники тут же отворачиваются от него. Так было, например, когда арестовали сына самого процветающего из всех — «старшего брата» Чжана, хлебосольного хозяина, мастера сватовских дел. Это именно ему в дни его благоденствия принадлежала оказавшаяся явно несостоятельной мысль о том, что все недуги общества можно излечить путем хорошо организованных браков.

Единственным человеком, кто посочувствовал Чжану в беде, кто помогал ему чем только мог и даже пошел на сокрытие убийства, был простодушный и скромный чиновник Ли, образ и судьба которого являются центральными в романе. Выходец из деревни, Ли успешно заканчивает университет и получает довольно приличную должность в управлении финансов. Но вскоре служба начинает тяготить его, мещанский быт семьи, словно трясина, все глубже и глубже засасывает его. Мечты Ли о романтической любви, об исполненной поэзии женщине, об интересной и содержательной жизни терпят крах, и он бежит из опостылевшего ему Бэйпина в деревню. Так он пытается спастись от той огромной тюрьмы, которой представляется ему окружающая действительность. Так он хочет «развестись» с ней…

Роман Лао Шэ «Мудрец сказал…», так же как предшествовавший ему роман «Философия почтенного Чжана», был написан художником в лондонский период его жизни (1926–1929). С появлением этих произведений в китайскую литературу пришел большой и самобытный писатель.

Затем последовали романы «День рождения маленького По» (1931), «Рикша» (1935) и другие произведения. В период сопротивления японской агрессии (1937 – 1945 гг.), сыгравший весьма важную роль в идейном и творческом росте писателя, Лао Шэ — один из главных руководителей Всекитайской ассоциации деятелей литературы и искусства по отпору врагу. Его роман «Огненное погребение» (1940), драмы «Вопрос чести» и «Государство превыше всего» (1943) гневно обличают предателей, сотрудничающих с японскими оккупантами, воспевают героизм защитников родины, всего китайского народа, поднявшегося на борьбу с иноземными захватчиками. Трилогия «Четыре поколения одной семьи», завершенная Лао Шэ во время его пребывания в США в середине 40–х годов, тоже посвящена периоду японской оккупации. Качественно новый этап в творчестве Лао Шэ начался с победой народной революции и провозглашением КНР. Он ознаменовался появлением таких значительных по своим идейно–художественным достоинствам произведений, как драмы «Фан Чжэнь–чжу», «Драконов ус» (1950), «Этому не бывать» (1956), «Чайная» (1957), «Кулак во имя справедливости» (1961) и многие другие, по праву выдвинувших их автора в число ведущих художников слова народного Китая.

Роман «Мудрец сказал…», впервые опубликованный в 1927 году на страницах популярного в ту пору журнала «Сяошо юэбао» («Ежемесячник прозы»), следует рассматривать в самой непосредственной связи и с романом «Развод», и с рассказом «Последняя монета», и с другими произведениями Лао Шэ, живописующими быт и нравы пекинского люда и в особенности чиновничества. Более того, в романе «Мудрец сказал…» перед читателем раскрывается картина жизни студентов — повес, бездельников, обитателей сомнительного свойства пансионов и гостиниц, любителей вина, азартных игр и женщин. Сами они ничего не зарабатывают и живут за счет родителей–провинциалов. В этом романе превосходно показано, откуда брались и как формировались разные типы чиновников — взяточников и казнокрадов, которые заселили впоследствии многие произведения писателя, в том числе и его роман «Развод».

Образ Чжао — главного героя романа «Мудрец сказал…» — доведен до гротеска. Немаловажную роль в этом сыграл и созданный писателем его отталкивающий внешний облик («нос, похожий на клюв коршуна, собачьи глаза, свиной пятачок»; «багровое лицо, короткие, толстые руки и ноги»), и раскрытие жизненного кредо Мудреца («с самого сотворения мира главное в жизни — это еда, одежда, женщины и азартные игры»), и убийственная ирония художника по поводу квасного патриотизма студентов и особенно по поводу так называемой «революционной деятельности» самого Чжао Цэы–юэ.

А чего стоят меткие и разительные характеристики действий и поступков главного героя романа! Чем только он не занимался, за что он только не брался! То он рьяно выступает за эмансипацию женщин, а сам всячески издевается над ними и собственную жену бросает на произвол судьбы; то вдруг принимается за репетиторство. Но ничего начатого до конца не доводит. Он болтун, краснобай и никчемный бездельник, лентяй и недоучка. Подобными же «достоинствами» отличается и подавляющее большинство из тех, кто окружает Чжао в романе.

Лао Шэ беспощаден ко всем этим «вечным студентам», к той среде, из которой произрастают будущие продажные чиновники — плоть от плоти, кровь от крови реакционного чанкайшистского режима, его основа, опора и надежда. Одну из немаловажных сторон жизненной философии этих «верхов» тогдашнего китайского общества писатель–реалист усматривает в философии «моральных побед», сводившихся, по сути дела, к рабскому повиновению, самообману и пораженчеству. Философию «моральных побед», акьюизм как социальное зло, поразившее старый Китай, развенчал, как известно, Лу Синь в своей повести «Подлинная история А–кью» [9] (1921).

А ведь именно в духе «моральных побед», акьюиэма и ведет свои рассуждения Чжао: «Мы наслаждаемся решительно всем иностранным — с той лишь разницей, что они (т. е. иностранцы. — М. Ш.) день и ночь трудятся, а мы сидим за игорным столом и ждем. Не значит ли это, что они фактически наши рабы?»

Лао Шэ часто прибегает к методу контраста при воссоздании в романе картин происходящего. Именно на нем построено изображение праздника Начала лета в Пекине: наряду с описанием богатства и красоты — очаровательных девушек, хризантем, расцветающих деревьев, резвящихся в небе птиц, писатель рисует рикш, подгоняемых седоками, пыль, грязь, навоз, свиные и бараньи туши на бойне, вонь, роящихся зеленых мух.

Многое из того, что описал Лао Шэ в своем романе, было весьма злободневно для Китая 1966 года, когда там началась «культурная революция». Например, выступления студентов против ректора университета и их «воззвания», направленные против него или в его защиту, а также сцена избиения ректора и особенно рассуждения Чжао по этому поводу: «Солдат всегда прав, потому что у него винтовка. А у ректора винтовки нет, значит, он не прав и его можно бить, а если надо, то и прикончить». И вообще в этом романе — повествовании о тогдашней «золотой молодежи», которой все дозволено, то и дело наталкиваешься на звучащие весьма современно и злободневно высказывания о том, что профессора Чжана «действительно не грех избить»: он «всего лишь сын торговца маринованными финиками». Прожженный лентяй и бездельник Оуян Тянь–фэн прямо выступает против экзаменов и подбивает студентов на забастовку.

А вот еще один пример чрезвычайно примечательной и интересной «переклички» романа «Мудрец сказал…» и описанного в нем времени с китайской действительностью 60–х, да и не только 60–х годов. Чжао рассуждает: «…в новом обществе есть две великие силы: солдаты и студенты. Солдаты способны драться со всеми, кроме иностранцев. а студенты — со всеми, кроме солдат. Вот почему обе эти силы идут рука об руку, помогая народу понять, что такое подлинная воинственность. Если солдаты перестанут обижать простых людей, они перестанут быть солдатами, а если студенты не будут избивать преподавателей, их никто не станет считать мужественной молодежью». И вообще «прав тот, у кого винтовки и пушки»…

Я был знаком с Лао Шэ и виделся с ним в последний раз у него дома в Пекине 6 февраля 1966 года, по сути дела, в самый канун печально известной «культурной революции». Выглядел Лао Шэ плохо, как–то очень постаревшим, жаловался на резкое ухудшение здоровья — его одолела гипертония. Он крайне сожалел, что не в состоянии писать — и из–за плохого самочувствия, и из–за занятости на различных собраниях и заседаниях. К тому же, говорил он, приходится читать много рукописей молодых, непрофессиональных писателей, всячески помогать им.

Перед моим уходом Лао Шэ подарил мне изумительной работы старинную чашку из китайского фарфора — тонкого, как яичная скорлупа. Сказанные им при этом слова: «Думаю, что у вас эта вещь сохранится лучше» — оказались вещими и приобрели особый смысл через полгода, когда в Москву дошла печальная весть о нашем друге…