Санжийн Пурэв – «Осень в горах» Восточный альманах. Выпуск седьмой. (страница 115)
И так, взяв себе подобное руководство за имама19 и за поводья в своих делах, я не вступал ни в какой город, ни в какую берлогу без того, чтобы не войти с судьей города в связь столько же тесную, как соединяется вода с вином, и чтобы не укрепиться его помощью, как плоть укрепляется духом.
Между тем как я в один холодный вечер сидел у александрийского судьи (а он в ту пору велел представить себе богадельные деньги для раздачи бедным), вдруг вошел какой–то бедовый старик, которого тащила за собой довольно красивая женщина. «Подкрепи, Господи, кади — продли ему свою милость! — проговорила она. — Я женщина из благородной породы, чистой крови, известная по дядьям с отцовой и материной стороны! Я жена целомудренная, скромная, нравственная, так что между мною и моими соседками огромная разница. Когда меня сватали именитые, богатые женихи, мой отец не хотел о них и слышать, отвергая родство с ними и подарки их и выставляя на вид то обстоятельство, будто он дал клятву Богу не отдавать свою дочь замуж, кроме как за человека, знающего какое–нибудь ремесло. И вот, на мое горе, на мою беду, рок судил явиться этому обманщику в семейство моего родителя, который в кругу родственников поклялся, что этот человек вполне удовлетворяет его условиям, что с давнего времени он принизывает жемчужину к жемчужине и продает такие две жемчужины по червонцу. Мой отец был обольщен его хитростью и выдал меня за него замуж, не справившись предварительно насчет положения его дел. Когда же он, мой муж, вывел меня из моего логовища — отцовского дома, увел от родных и поместил меня, покорную, в свое жилище, тогда только я увидела, что он не более как сидень, лентяй и лежебокий сонуля. Я принесла за собой в приданое богатые платья, пышные уборы, полную домашнюю утварь и деньги, но все это было им распродано за пустяки, все было истрачено на удовлетворение его безмерного аппетита. Мое имущество он издержал на свои нужды, и, когда довел меня до полного расстройства, очистив мой дом глаже ладони, я сказала ему: «Эй ты, послушай! Нечего скрывать нам наше бедственное положение; после Аруса незачем умащаться благовониями20. Вставай, промышляй своим ремеслом, срывай плоды твоих талантов». Однако он полагает, что ремесло его теперь пришло в застой, так как на земле распространилось все негодное. А у меня от него есть дитя, тощее, словно зубочистка; мы оба сидим у него голодные, не осушаем своих слез в такой нужде… Вот я привела и представляю его тебе. Погрызи дерево его извинений21 и рассуди нас, как тебе укажет Бог!»
«Ты слышал речи своей жены, — сказал кади. — Оправдывайся, а иначе я разоблачу твое плутовство и велю отвести тебя в тюрьму!»
И старик, потупясь взорами в землю, будто змея, бойко выступил, как видно, уже на изведанную неоднократно битву. Он начал декламировать следующие стихи:
«Выслушай мою повесть; она удивительна — над ней и посмеешься, и поплачешь. Я человек, которого достоинства несомненны и слава неопровержима; моя родина — город Сарудж22, и по родословной я принадлежу к племени гассан. Мое занятие — науки, углубляться в них — мое искательство, и прекрасное искательство! Мой капитал — чарующие речи, из которых образуются и стихи, и красноречивые проповеди; погружаясь в пучины красноречия, я выбираю оттуда самые лучшие жемчужины Я срываю самые свежие плоды с дерева слова, другие же ораторы подбирают только сухие сучья. Речи в естественном виде я беру, как серебро, но когда я оправлю, обделаю их, мне говорят: это золото.
Прежде мое образование служило для меня источником богатства; мои ноги касались самых высоких ступеней; со всех сторон сыпались на меня подарки, но я принимал их не от всякого. Но в настоящее время кто возлагает свои надежды на образованность, это считается самым плохим, не идущим с рук товаром.
Уж не ценится честь людей образованных, им нет никакого почета, их считают трупами, от которых всякий отстраняется подальше.
Я растерялся от переменчивых, испытывающих мое терпение ночей; подлинно, они удивительны. Мои таланты иссякли вследствие нищеты, на меня нахлынули горе и заботы; судьба, достойная укоров, повела меня к поступкам неодобрительным; я распродал все, до последнего шерстяного лоскута, до войлока, на котором можно бы уснуть. Я нахватал на свою шею долгов и теперь сгибаюсь под этой ношей, которая тяжелее смерти. Затем я стал голодать по пяти дней и когда дошел до полного изнурения, то не видал другого выхода, кроме продажи ее приданого; хотя моя душа и не желала этого, хотя глаз мой плакал, а сердце уязвлялось печалью. Впрочем, это я делал с ее согласия, дабы избежать ее гнева.
Если она сердится, думая, будто я наживаю себе состояние, нанизывая жемчуг, или негодует на то, что я, когда решился сватать ее, то ради лучшего успеха в этом деле подкрасил ложью свою речь, то я клянусь тем. ко храму которого Каабе23 стекаются путники на отличных, благородных верблюдах, что не в моем обычае обманывать честных женщин; я не притворяюсь и не лгу. С тех пор как я подрос, в моих руках не было других орудий, кроме перьев и книг. Моя мысль, а не рука нижет ожерелья; мое низанье — это стихи, а не благовонные шарики, и вот на такое–то ремесло я и указывал, таким трудом я и приобретал себе богатство. Выслушай мое объяснение, как ты выслушал объяснение моей жены, действуй без лицеприятия и рассуди нас, как должно».
Когда старик кончил свою импровизацию, — говорит рассказчик, — кади обратился к женщине. Тронутый сердечно стихами, он сказал ей: «Теперь всем судьям и правителям стадо известно, что поколение благородных людей прекратилось и что счастие перешло на сторону негодяев — потому–то я и считаю твоего мужа правдивым в его речах, свободным от укоров. Он признается тебе, что задолжал; он высказал сущую правду, объяснил, что он разумеет под низаньем жемчуга и что его кости обглоданы нищетой; итак, укорять извиняющегося было бы делом низким, запирать в темницу бедняка — тяжелый грех, скрывать от людей свою бедность — дело благочестия, ожидать терпеливо лучшего конца, значит — исполнять предписания религии. Ступай же домой и извини своего супруга; перестань плакать, поручи себя Господней воле!» Затем кади отделил им обоим часть милостыни и, подавая им серебряные монеты, прибавил: «Воспользуйтесь этими брызгами, утешьтесь в своих несчастиях, потерпите невзгоды судьбы, и, может статься, Бог дарует вам счастье или ниспошлет какую–нибудь помощь!»
Оба супруга отправились. Старик выказывал такую радость, будто узник, вырвавшийся из плена или внезапно разбогатевший бедняк.
Я догадался, — говорил рассказчик, — что это Абу Зайд, догадался с того самого часа, как показалось его солнышко, его лицо, и его жена начала препираться с ним. Я чуть–чуть было не высказался насчет его разнообразных талантов и плодов его знаний, но побоялся, что кади откроет его обман и его лживый язык, а вследствие этого откажет в благотворении. Я воздержался от речей, как будто неуверенный в их правдивости; я не стал более говорить, как безмолвно свертывает свой свиток тот ангел, который записывает людские грехи. Только по уходе старика, уже получившего подарки, я сказал: «Вот кабы нам теперь такого человечка, который отправился бы по следам старика и принес вести насчет его, какие еще он там развертывает узоры!»
Кади отправил одного из своих доверенных чинов, приказав разузнать все дело. Этот вскоре вернулся, вкатываясь в комнату, как круглый булыжник, и помирая со смеху.
«Что с тобой, Абу Марьям?» — спросил кади. «Я видел диво и слышал то, что привело меня в веселость», — сказал чиновник кади. «Ну, что же ты видел и что слышал?» — «Старик, как только вышел отсюда, беспрестанно приплясывал, хлопал в ладоши и во все горло распевал: «Чуть–чуть было я не попал в беду из–за моей хитрой бесстыдницы. Посидеть бы мне в темнице, если бы не александрийский кади».
При этих словах кади залился таким громким смехом, что его судейская шапка съехала набок и вся важность его пропала. Но вслед за хохотом он снова принял степенный вид, проговорив: «Прости меня, Господи! О боже, — прибавил кади, — во имя святости твоих приближенных рабов, не допусти меня сажать в тюрьму людей ученых».
«Поди приведи его сюда», — сказал он чиновнику. Тот поспешил исполнить приказание, но возвратился через несколько времени с известием об уходе старика.
«Вот если бы он был здесь, — проговорил кади, — ему нечего было бы бояться, и я доказал бы ему, что последний мой дар был бы лучше первого!»
Харис ибн Хаммам говорит: «Когда я увидал, что кади благосклонен к Абу Зайду и что этот последний лишится плода таких благодеяний, то мною овладело такое же сожаление, какое чувствовал Аль–Фераздак при разлуке с своей возлюбленной ан–Навар24, или какое испытал Кусаий с наступлением дневного света»25.
Комментарии
Динарийская макама
1.
2.