Санжийн Пурэв – «Осень в горах» Восточный альманах. Выпуск седьмой. (страница 110)
За каких–то два–три дня огромные, неожиданные перемены произошли и в ее семье, и во всей деревне. Она сидела и думала об этом, долго думала, а никак не могла постичь все до конца.
Прибежала жена Зуя, и они затараторили:
— Слыхала, Хая–то уже приняли в промышленную бригаду, а тебя как будто собираются определить воспитательницей в ясли.
— Да. Со мной председатель говорил.
— Значит, десять очков и, скажем, семь, это в день у нас с мужем будет семнадцать очков, если так пойдет дело, если мы, конечно, не оплошаете, то это ничуть не меньше, чем у нас, по урожаю засыплетесь рисом…
— Признаться, я и раньше об этом подумывала, но еще не была готова к такой работе, А как вспомню, здоровьем я слабая, где мне угнаться в поле за другими, поставят мне два–три очка за день — и все. А воспитательницей, боюсь, не справлюсь, уж не до риса будет.
— Справишься! Не хуже родной матери! Ты ведь детей любишь, чего же тебе бояться?
В дине забили барабаны, и она стала торопиться, потянула Шон за руку:
— Быстрее, наверное, уже все места заняты, мы ничего и не разглядим! Сегодня выступает художественный коллектив Фыонглам? Что ставит?
— Артисты не смогли приехать. Парни и девушки весь день готовились, чтобы вместо них выступить.
…В тот вечер снова и снова повторялись кто знает сколько раз виденные номера программы местного коллектива художественной самодеятельности. Но странное дело, никто из зрителей не уходил. Для Шон–два все номера были новыми. Впервые в жизни она пришла на концерт. Кайлыонг [123] «Разделяющая река» взволновала ее до слез, а сценка в жанре традиционного театра оперы тео с «соло на кухонных горшках», высмеивающая муженька, привыкшего бить жену, заставила ее рассмеяться. Даже старина Зуй выскочил на сцену и, кто бы подумал! — яростно спел вонгко, и Шон не могла не вспомнить тот вечер, когда, выслушав повесть ее жизни, он стукнул кулаком по лавке и процедил сквозь зубы: «Дождаться бы только объединения, — о, как я мечтаю о нем! — я поехал бы с вами, разыскал бы этого негодяя и заставил бы вернуть вам сына…»
Время обычно тянется медленно, а программа подходит к концу слишком быстро. Было еще рано, а весь репертуар самодеятельности полностью исчерпался. Не расходиться же по домам в такой хороший вечер! И Зуй, никому не сказав ни слова, стремительно помчался домой и притащил патефон с пластинками.
Вскочив на сцену, он взял пластинку, перевернул ее со стороны на сторону, всем телом подался вперед и вытянул вперед руки, словно хотел вложить в слова всю свою искренность, чтобы люди поверили тому, что он сейчас скажет:
— Дорогие товарищи, хорошая песня взволнует даже небо. А знаете ли вы, кто ее исполняет? Не кто иной как Шон, которая здесь среди нас! Дорогие зрители! Давайте попросим ее подняться на сцену и вместе с пластинкой спеть нам. Просим, Шон, просим на сцену!..
Все пять зянов [124] диня пришли в движение. Люди кричали, аплодировали, искали глазами Шон. Слыханное ли дело, больше десятка лет прожила с ними в одной деревне, всех сторонилась, ни разу не улыбнулась, кто бы подумал, что она умеет петь! И вдруг песня, записанная на пластинку в ее исполнении! Как же тут было не удивиться? Зуй продолжал говорить, но слышно ничего не было, люди расшумелись, как на базаре. Хай, смущенный, сидел рядом с Шон и не знал, что ей сказать. Жена Зуя подталкивала Шон, чтобы та встала. Когда зрители немного успокоились, Шон поднялась и пошла, невозмутимо остановилась возле патефона. Зрители затаили дыхание. Вот опустилась на диск иголка.
Пластинка дребезжала и шелестела, но никто, казалось, не замечал этого, все только слышали переливы высокого голоса, чистого, как родниковая вода. Как только песня умолкла, в дине будто гром грянул. Люди просили, чтобы Шон спела сама.
На лбу у Шон бисеринками выступил пот, она вытерла его и, склонив голову, запела песню сажальщиц рисовой рассады из Гоконга, у которых на ноке красуется кисточка из разноцветных нитей. Глаза ее блестели от возбуждения.
Закончив песню, Шон про себя подумала, что голос у нее хоть и не такой, как в былые дни, но все еще сильный и задушевный.
По дороге домой люди обступили ее и наперебой задавали вопросы. Только дома Шон перевела дух.
Вдруг на глаза ей попалось коромысло, с которым она ходила на базар, и Шон подумала: теперь не придется всякий раз бегать на рынок. Сколько нового она узнала сегодня, и, хоть не все поняла, душа ее обрела равновесие.
А на небе полным–полно звезд. И месяц серпом. Вот утка, а вон ковш, Серебряная Река [125] преграждает вечером путь месяцу, но к утру он все равно оказывается с другой стороны небосвода. А люди, у которых и руки, и ноги есть, — они тебе ни в чем не уступят, месяц ты мой дорогой! Шон казалось, что душа ее горит, деревня одарила ее такой большой радостью, а сейчас, сидя в одиночестве, она чувствовала себя глубоко несчастной, ей страстно хотелось чего–то еще, хотелось жгуче, неутолимо…
Вдруг из дома донесся голос Хая:
— Поздно уже.
— Мне не хочется спать.
Ибрагим аль–Куни
Ливийский прозаик, публицист и журналист Ибрагим аль–Куни родился в 1948 году. В 1977 году окончил Литературный институт имени Горького в Москве. Принимал участие в ташкентской встрече молодых писателей Азии и Африки (1976 г.).
Ибрагим аль–Куни — автор публицистических книг «Исторические источники революционного движения в Ливии и Сахаре» и «Критика конференции «революционной» мысли», сборника рассказов «Внеочередная молитва» и сборника эссе «Заметки живущего на чужбине». На русском языке публиковался его рассказ «Похороны» (журнал «Простор», август, 1973).
Глоток крови
Вода! У тебя нет ни вкуса, ни цвета, ни запаха, тебя не опишешь, тобой наслаждаешься, не понимая, что ты такое. Ты не просто необходима для жизни, ты и есть жизнь.
Люди и море
Солнце исчезло в багровом закате, и день испустил свой последний вздох. После трех дней зноя и сухих восточных ветров подул северный ветерок, пронизанный влагой и жизнью.
Он вдохнул воздух всей грудью — и сразу почувствовал прилив бодрости и жизненной силы. Поистине ветерок из райских садов аллаха… Он примчался с берегов далекого моря, из больших городов, где живут необыкновенные люди, волшебники, которые на чудесных машинах, словно на птицах, с быстротой пули летают по воздуху.
Ему рассказывал человек, побывавший в городе и видевший море, что морская вода такая же голубая, как одежды туарегов, привозимые из Кано…
А само море большое, очень большое, ну совсем как Сахара… До чего же счастливыми должны быть те люди! Аллах дал им в изобилии воду, пролил ее, можно сказать, прямо у их ног, так чего же еще им желать? И все равно люди не имеют стыда, сеют зло на земле, — а рядом плещется огромное море — они воюют, ссорятся, убивают друг друга, попирают ногами милость аллаха, — а рядом плещется огромное море. Кто же они, если не богохульники и шайтаны, раз осмелились пренебречь святой влагой?
Змея преследует своего убийцу
…Ночь торопилась покорить день, и день покорился, закрыл глаза.
Охотник спешился, повел за собой верблюда меж островками колючек в поисках подходящего места для ночлега. Возле большого сухого дерева он заставил верблюда опуститься на землю, расседлал его и снял груз: съестные припасы, бурдюк с водой и прочее. Накинул на колено верблюду веревку, а сам пошел за дровами.
Стал обламывать с дерева сучья. Дерево было мертвым, засуха свалила его на землю, убила в нем душу, а солнце выпило последние соки.
Он наклонился и вдруг услышал шипение, от которого дрожь пробегает по телу и тошнота подступает к горлу. Змея свернулась клубком под корнями дерева, там, где свили гнездо свое птицы, не ведавшие о страшном жале! Как бы убить проклятую гадину? Тут он вспомнил, что с ним нет ружья, схватил сук и кинулся на змею. Брюхо у нее вздулось — она наверняка сожрала птенчика. Это было до того омерзительно, что он нашел два камня, не раздумывая, отрубил ей голову и закопал в ямку. Если не закопать, непременно приползут другие змеи, оживят мертвую, и она будет преследовать тебя, пока не убьет. Так говорят туареги. А он туарег, он в жизни своей ни во что так не верил, как в способность змеи мстить своему убийце. Да, он больше всего на свете боится змей. Больше, чем итальянцев, больше, чем призраков, больше, чем великую Сахару и прочих своих врагов!
Молодость, она как вода, это — милость аллаха
Он развел костер и вынул из кожаного мешка две горсти муки. Нацедил в блюдо воды и стал замешивать тесто, ожидая, когда погаснет огонь. Запасы воды в его бурдюке сильно поубавились. Что делать — два дня прошли впустую. А дети его вот уже три месяца сидят без мяса. Из–за засухи козы так отощали, что и с голодухи никто не стал бы их есть, даже волк… За два дня он не встретил ни одного зверя в пустыне, кроме газели, да и ту не сумел подстрелить. Где то счастливое время, когда он, сидя на быстроногом верблюде–махрийце, на полном ходу разил газель с одного выстрела?.. Молодость… Рука тверда как железо, она уверенно разит газель и так же уверенно правит ретивым махрийцем. Пуля не пролетит мимо цели. А теперь? Нет в руке прежней твердости, даже когда он стоит на земле, упираясь ружьем в скалу. Перед ним спокойно пасутся стада газелей, и все же пуля пролетает мимо! Молодость… Молодость, она как вода, это милость аллаха, он может дать ее и может отнять, когда пожелает.