Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 64)

– Что ты хотела нам рассказать? – полюбопытствовал один из неизвестных.

– Я расскажу вам все, что вы пожелаете, только бы Цезарь потерпел поражение в суде, – ответила она. – Что вам угодно знать?

Двое переглянулись, по-прежнему скрываясь в тени капюшонов. Наконец один повернулся к женщине. Он хотел спросить ее, почему она предает Цезаря, но передумал и перешел сразу к делу:

– Нам нужны имена новых свидетелей со стороны обвинения, мы должны узнать о них как можно больше. Главное – их слабые места.

Будто усомнившись, правильно ли она поступает, предавая Цезаря, женщина беспокойно повертела головой, всматриваясь в ночные тени, и наконец остановила взгляд на лицах, неразличимых под капюшонами.

– Хорошо, – сказала она.

И заговорила.

Цезарь медленно встал. Он очень рассчитывал на показания свидетеля, но после вмешательства Котты слова Марка не имели никакой цены. После встречи с Орестом в Македонии Цезарь полагал, что старик станет его главной опорой на суде. Но потом все изменилось. Старый жрец готов был ему помогать, он сделал бы что угодно, лишь бы правосудие свершилось и Долабеллу постигла заслуженная кара за его жестокость и злодеяния, но он был уже дряхл, а путешествие из Македонии в Рим – сначала по проклятой Эгнатиевой дороге (от которой осталось одно название, что бы ни утверждали защитники), затем на корабле и по суше из Южной Италии до Рима – похоже, окончательно подорвало его здоровье. Цезарь не был уверен, хватит ли у старика сил явиться в базилику Семпрония на prima actio, но силы нашлись. Тем не менее молодой защитник сомневался, стоит ли принуждать его давать показания. Орест несколько раз приходил к Цезарю, ужинал с его женой, матерью, сестрами, Лабиеном и другими гостями, читал им отрывки из Софокла и Еврипида. Воодушевление старика тронуло всех, но было заметно, как быстро он устает. Слышал он плохо. Вопросы приходилось задавать по несколько раз, а в последние дни стало очевидно, что он забывает недавние события и разговоры, которые велись накануне, хотя помнит случаи из отдаленного прошлого. Как бы то ни было, предыдущие свидетели были убиты, показания строителя опровергнуты, и Цезарю оставалось лишь обратиться за помощью к бедному старику. Он должен был использовать любую возможность.

Цезарь вышел в середину зала и заговорил с Орестом громко и внятно, четко произнося каждое слово и глядя ему в лицо, чтобы старик видел движения его губ и сразу понимал, о чем идет речь.

– Тебя зовут Орест, и ты был жрецом храма Афродиты в Фессалонике, на восточном побережье Македонии. Правда ли это?

– Правда, – подтвердил старик несколько надтреснутым, но довольно бодрым голосом.

– Учитывая твой возраст и честную, достойную жизнь, которую ты вел столько лет, в родном городе тебя уважают, так? – спросил Цезарь, не сводя с него глаз и очень медленно произнося каждое слово.

– Да, люди меня уважают.

– Они приходят к тебе обсуждать важные вопросы, просить совета?

– Так они обычно и делают, все верно.

Цезарь кивнул. Медленно повернулся, посмотрел на обвиняемого, сжал губы и вернулся к свидетелю:

– А правда ли, что, когда Пердикка, Архелай и Аэроп, знатные горожане, пришли к тебе за советом, что делать с наместником Гнеем Корнелием Долабеллой, обвиняемым, также присутствующим в этом зале, ты посоветовал обратиться к римскому правосудию, дабы избежать жестоких столкновений в вашей провинции?

– Верно, это я и посоветовал.

Цезарь снова кивнул и покосился на судей: несмотря на готовность полностью оправдать Долабеллу, сенаторы с неподдельным любопытством прислушивались к словам бывшего жреца. Цезарь с самого начала предполагал, что сенаторы непременно прислушаются к такому свидетелю, как почтенный старец, к тому же жрец, воспитанный и хорошо образованный. Было трудно, даже, пожалуй, невозможно заставить их отказаться от оправдания Долабеллы, но сомнения и угрызения совести стали бы трещиной в непроницаемой броне, с которой Цезарь столкнулся в этот день.

– А правда ли, что обвиняемый Гней Корнелий Долабелла в бытность свою наместником ввел налоги на починку Эгнатиевой дороги, которая так и не была произведена, и на перевозку пшеницы, якобы доставляемой из Египта, а в действительности – из самой Македонии, похитил статуи и другие ценные вещи из храма Афродиты в Фессалонике и, не удовлетворившись всеми этими злодеяниями, изнасиловал Мирталу, молодую аристократку, до тех пор целомудренную и благонравную девицу?

– Да, наместник сделал все это, – подтвердил Орест, стараясь, чтобы его слабый голос звучал как можно тверже.

Его слова прозвучали негромко – у старика не хватало сил, – но правдоподобно, достоверно и убедительно. Римские сенаторы почувствовали себя неуютно. Опустив глаза, они сделали вид, что поправляют подушки и тоги, удобнее устраиваясь в своих креслах.

– Свидетелю, который это утверждает, я ничего не платил, – продолжал Цезарь, – его поездку в Рим македоняне оплатили из тех небольших, заметьте, средств, которые оставил им обвиняемый. – Цезарь не упускал случая назвать Долабеллу именно так. – Орест не питал неприязни к обвиняемому до того, как тот приехал в Македонию и, к сожалению, вмешался в его жизнь и жизнь других македонян. Этот почтенный бывший жрец, честно и праведно проживший долгую жизнь, уважаемый достойнейшими людьми Македонии и уважающий наши законы, наше правосудие, столкнувшись с вполне объяснимым гневом некоторых македонян, требовавших отомстить несправедливому и бесчестному наместнику, осквернявшему имя Рима везде, где бы он ни оказался, советует своим согражданам не бунтовать, не поднимать восстания против римской власти, а довериться нашим законам, нашему правосудию и в этом суде, нашем суде, разоблачить преступления обвиняемого в надежде на справедливый приговор. Этот почтенный и склоняющийся перед законом человек, которого мы видим перед собой, указывает на обвиняемого Гнея Корнелия Долабеллу как на виновника ужасающих злодеяний, тем более мерзких, что все они совершались посредством власти, данной ему Римом для честного правления, а не для унижения граждан, для поддержания их благополучия, а не истощения их средств, для обогащения, а не разграбления римской провинции. У защиты может возникнуть соблазн оправдать преступления обвиняемого под тем предлогом, что насилие имеет место всегда, что любые земли подвергаются разграблению и опустошению во имя высших целей, таких как победа в войне. Возможно, вы захотите напомнить, что сам Сулла, по законам которого проходит это разбирательство, разграбил храмы Олимпии и Дельф, но все мы знаем, что перед ним стояла высшая цель – собрать средства для содержания войска, брошенного против грозного Митридата Понтийского. А в Македонии сейчас мир, и ничто не может преуменьшить, оправдать или смыть преступления, совершенные обвиняемым Гнеем Корнелием Долабеллой против жителей этой римской провинции. Все, что делал обвиняемый, было в его собственных интересах, а не в интересах римского государства.

Затем Цезарь подробно расспросил Ореста о статуях, похищенных из храма Афродиты, попросил описать, как на его глазах изваяния грузили в наместнические колесницы, а также перечислить, какие еще сокровища забрали из храма. Старик рассказал обо всем в подробностях, неторопливо, но правдоподобно, не очень громко, но вполне понятно. К тому же было заметно, что его обуревает едва сдерживаемый гнев из-за ограбления храма, столь священного для него и всех македонян.

– Клянусь Юпитером, больше никаких вопросов! – воскликнул Цезарь, довольный ответом старого жреца.

– Все прошло отлично, – сказал Лабиен, когда он сел рядом.

– Да, – согласился Цезарь, наливая себе воды из кувшина, – но меня волнуют вопросы Котты. И то, как Орест поведет себя после них. Он вспотел. Видишь? Он измотан. Возможно, мне следовало быть более кратким.

Лабиен посмотрел на Ореста: старик действительно вспотел и выглядел усталым.

– Возможно. Но говорил он очень убедительно. И его слова необходимы нам.

Цезарь кивнул и отпил воды.

Аврелий Котта поднялся с места и встал напротив свидетеля, уставившись в пол. Опытный защитник казался растерянным, но это был внешний эффект. Он начал говорить, глядя на собравшихся и повернувшись к свидетелю спиной – тот не мог видеть его губ и лица.

– Итак, теперь мы должны поверить, что сей дряхлый чужеземец, – Котта произнес эти два слова презрительно, но по-прежнему сдержанно, – видел, как наместник Долабелла совершил святотатство, разграбив священный храм. Не так ли, старик?

Орест не отзывался. Котта назвал его «дряхлым чужеземцем», зная, что благородный и почтенный старик произвел благоприятное впечатление на многих судей; прежде чем разнести его в пух и прах, он желал убедиться, что сведения, полученные им прошлой ночью, верны. Он все еще опасался, что предполагаемая предательница водит его за нос. Котта был предельно осторожен.

– Я спросил, старик Орест, должны ли мы верить твоим показаниям, – настаивал Котта, стоя спиной к свидетелю: все в зале отлично слышали его, хотя он не повышал голоса.

Свидетель по-прежнему не отвечал.

– Любопытно, старик-чужеземец не желает отвечать из презрения к моим вопросам, к защитнику или к суду? Или ты понимаешь только латынь обвинителя, но не мою?