Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 43)
– Так говорят, – признался Сулла, озираясь по сторонам: он хотел удостовериться в том, что их окружают только паломники.
Вооруженных людей они встретили лишь у подножия покатой дороги, что вела непосредственно к святилищу.
Сулла посмотрел на одного из трибунов. Дальнейшие приказы не требовались. Легионеры мигом окружили вооруженных часовых и заставили их отдать мечи и копья. Численное превосходство безусловно оставалось за когортами, которые Сулла привел на вершину. Тем не менее вокруг было слишком много людей.
– Приведите сюда, к святилищу, целый легион, – обратился Сулла к другому военному трибуну. – И уберите зевак. Силой, если потребуется. Паломники должны покинуть Дельфы менее чем за час.
Трибун ударил себя кулаком в грудь и вместе с несколькими центурионами отправился выполнять приказ.
Сулла вместе с Долабеллой и отрядом вооруженных легионеров начали подниматься.
Пифониссы не появлялись.
– Может, они действительно умеют читать будущее и спаслись бегством, – заметил Сулла с уважением. – Эти жрицы умны.
Долабелла не ответил. Не отличаясь религиозностью, он был весьма суеверен и не любил поминать всуе богов, жрецов или жриц.
– Кстати, я насчитал двадцать семь, – добавил Сулла.
– Двадцать семь чего? – осведомился Долабелла.
– Двадцать семь храмов по обе стороны дороги, которая привела нас к главному святилищу. Двадцать семь хранилищ с дарами для оракула. Это больше, чем я думал. Некоторые из этих выглядят совсем как храмы.
Долабелла снова замолчал. Становилось все очевиднее, что Сулле от Дельфийского святилища нужны только деньги.
Они вошли в храм.
Был слышен шум священной воды, забираемой из расположенного рядом Кастальского источника: она струилась по желобу, проходила через львиную голову и попадала в небольшой водоем. Наверху, на видном месте, они увидели статую сфинкса, а чуть поодаль – древнее изречение Семи мудрецов на греческом: ΓνῶΘι σεαυτὸν, «познай себя».
– Отличный совет, – признался Сулла. – Рассредоточьтесь и обыщите все помещения. Берите золото, серебро, монеты, любые ценные вещи и приносите сюда, да побыстрее. Сложите у дверей каждого придорожного храма все ценности, найденные внутри. И раздобудьте повозки, чтобы все это вывезти. Золото и серебро мы переплавим и распределим между солдатами.
Так началось самое вопиющее и кощунственное ограбление, которое видели Дельфы на протяжении многих веков.
Пока легионеры выносили из храма золотые и серебряные изваяния, сундуки с монетами, шкатулки с драгоценными камнями и всевозможные сокровища, от кубков до роскошно украшенного оружия, Долабелла подошел к торжествующему Сулле. Внутри храма пахло лавром, который пифониссы использовали, впадая в оцепенение, чтобы связаться с божествами Олимпа и узнать их волю, а заодно и будущее.
– Ты действительно не боишься богов, не страшишься прогневать Аполлона? – спросил Долабелла.
Сулла медленно повернулся и посмотрел ему в глаза.
– Нет, – ответил он. – Я опасаюсь одного: что мне нечем будет платить солдатам. Но сегодня все наконец-то уладится, и в этом нам поможет Дельфийское святилище. Завтра отправимся в Афины.
Все шло прекрасно: отлично снаряженные воины Суллы, разжившись дельфийским золотом и серебром, будут преданы ему как никогда. Им предстоял поход против грозного врага, но он чувствовал себя сильным, уверенным.
Вернувшись в лагерь, Сулла удалился к себе в преторий.
Он собирался лечь спать, как вдруг в палатку вошел Долабелла.
– Что ж, Аполлон заговорил: Цинна захватил Рим, Октавиан казнен, Марий вернулся в столицу, – сделал он быстрый и безжалостный доклад.
Сидя на своем ложе, Сулла несколько раз кивнул, глядя в пол.
– Аполлон тут ни при чем, – проговорил он, не поднимая глаз. – Цинна нарушил наш договор, стоило ему взяться за дело. Следует признать, что он предприимчив и последователен.
Сказав это, он умолк. Долабелла нарушил тишину, задав недвусмысленный вопрос:
– Что нам делать?
Сулла медленно выпустил из легких весь воздух, откинул голову, потягиваясь, чтобы унять боль в шее, и внимательно изучая потолок палатки.
– Двинемся на Афины, – сказал он наконец, – затем на Митридата, а потом вернемся в Рим. Мы окрепнем и будем беспощадны к нашим врагам.
Долабелла кивнул. Замысел его наставника охватывал все разом. Вопросов не оставалось.
– Я ложусь спать, – заявил Сулла так, будто посягательство Цинны на власть, гибель Октавиана или возвращение Мария в Рим были лишь незначительными помехами, которые ни в коем случае не должны были лишить его удовольствия от спокойного сна.
XXXIV
Отдых орла
Даже у самого сильного орла, летящего выше всех, однажды иссякают силы.
Консулами на этот год были избраны Цинна, во второй раз, и Гай Марий, в седьмой раз. Никто в Республике ни прежде, ни впоследствии не занимал консульскую должность столько раз подряд. Победитель Югурты, но главное – кимвров и тевтонов, идущих на Рим, сделавший эмблемами легионов орлов, которые отныне красовались на их знаменах, и изменил саму природу римского войска, заболел через несколько дней после того, как добился седьмого консульства.
Марий пролежал в постели неделю.
Ему было семьдесят с лишним лет.
Он был слаб.
Он бредил.
Ему снилось, что именно он, а не Сулла начальствует над легионами, идущими на Митридата. Жажда первенства смешивалась с лихорадкой и затуманивала сознание, лишая его чувств на много часов подряд.
Временами наступала ясность. Тогда он разговаривал с сыном, Цинной и другими вождями популяров. Серторий во главе сотен ветеранов, верных Марию, охранял дом семикратного консула и следил за порядком в городе.
– Мы одни? – спросил Марий у Сертория.
– Да, мой консул, – подтвердил тот и, увидев сомнение на лице полководца, добавил, чтобы успокоить его: – Цинна несколько часов назад вернулся домой. В атриуме ожидают твой сын и юный Цезарь. Ты сказал, что хочешь побеседовать с обоими. И со мной.
– Хорошо… – Марий говорил с трудом. – Цинна безрассуден… Он принесет неприятности… Всему делу популяров… Он слишком непреклонен… Вряд ли из этого что-нибудь выйдет…
Серторий решил помочь консулу, подсказывая нужные слова, чтобы тому не пришлось их произносить:
– Все будет зависеть от похода против Митридата, не так ли?
– Ты многому научился, – благодарно ответил Марий.
– Если Сулла разобьет Митридата, получит хорошие трофеи и разделит их со своими легионерами, у него появится войско, равного которому у нас нет, – продолжил Серторий. – Похоже, Цинна этого не понимает.
– Цинна недооценивает Суллу.
– Если Сулла победит в Азии и захватит власть в Риме, нам придется отступить, и на этот раз не в Африку.
– Не говори во множественном числе, друг мой… Меня с вами уже не будет.
Серторий сглотнул слюну, с трудом сдерживая слезы. Слово «друг» очень тронуло его.
– Куда ты собираешься податься, если Сулла обретет всю полноту власти? – спросил Марий.
– В Испанию, – ответил Серторий. – Богатая земля… и в ней есть горы. С нашими ветеранами и поддержкой, на которую я могу там рассчитывать, я добьюсь немалого могущества и стану бороться за дело популяров с помощью силы. Только тогда все изменится к лучшему. Таков мой замысел.
Гай Марий вздохнул. Ему требовалось больше времени, чем обычно, дабы все обдумать. Он медлил, но в конце концов ответил:
– Великолепный замысел.
Оба помолчали.
Они могли бы сказать друг другу многое. Серторий сопровождал Мария в бесчисленных военных походах и всегда, во всех случаях, выказывал преданность. А верность в мирные и военные времена, с учетом извечного противоборства между оптиматами и популярами, была редким даром и ценилась не меньше – а то и больше, – чем самые роскошные драгоценности.
Но ни один из двоих полководцев, закаленных в боях, искушенных в воинском искусстве и до гроба верных своему делу, ничего не сказал. Эта долгая тишина – прощальная тишина – заменяла им любые слова.
– Я хочу поговорить с племянником, – сказал наконец Марий.
Серторий встал, по-военному отдал честь и, до последнего храня молчание, развернулся и вышел из комнаты. Оказавшись в атриуме, он обратился к юному Цезарю, который вместе с отцом и сыном Мария ожидал скверных вестей.
– Консул хочет тебя видеть.
Гай Юлий Цезарь-младший посмотрел на отца – тот кивнул, – затем на Мария-младшего, который также кивнул и добавил:
– Все в порядке. Когда жар спадает, с ним можно говорить. Но будь краток, юноша.