Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 2)
Муция – торговка пряностями и другими продуктами в Риме
Секст – капитан корабля
Сорекс – актер
Греческий врач
Валерия – жена Суллы
Вет – римский строитель
Тевтобод – вождь тевтонов
А также преторы, судебные служители, рабы, рабыни, управляющие, легионеры, римские военачальники, понтийские военачальники, служители при клепсидрах, безымянные римские граждане и так далее.
Principium[2]
Укачивая младенца, мать шептала ему на ухо:
– Помни о своем происхождении, об истоках, о роде Юлиев, о семье твоего отца. Я, твоя мать, принадлежу к древнему роду Аврелиев, чье имя связано с солнцем, но к моей крови примешалась кровь твоего отца. Другие знатные семьи разбогатели благодаря взяточничеству и насилию, но род твоего отца – самый благородный и самый особенный во всем Риме: богиня Венера возлегла с пастухом Анхисом, так появился Эней. Затем Энею пришлось бежать из Трои, подожженной греками. Он бежал из города с отцом, женой Креузой и сыном Асканием, которого мы, римляне, называем Юлием. Отец Энея, Анхис, и жена Креуза умерли во время долгого путешествия из далекой Азии в Италию. Здесь Юлий, сын Энея, основал город Альба Лонга. Спустя годы бог Марс овладел прекрасной принцессой Реей Сильвией из Альба Лонга, праматерью Юлия, у нее родились Ромул и Рем. Ромул основал Рим, с него все началось. Твоя семья напрямую связана с Юлием, от которого получил свое имя род Юлиев. Мир ожидает твоих первых шагов, в нем есть патриции, многие из них стали сенаторами, а некоторые, очень богатые, составили себе состояние в последние годы расцвета Рима и поэтому считают себя избранными, будто они отмечены богами. Они считают, что имеют право на все и стоят выше прочих граждан, римского народа, а также наших италийских союзников. Эти подлые сенаторы зовут себя оптиматами, лучшими из лучших, но, сын мой, только твое семейство происходит напрямую от Юлия, сына Энея, только ты кровь от крови Венеры и Марса. Только ты – особенный. Ты, мой малыш. Только ты. И я молю Венеру и Марса, чтобы они защищали тебя и оберегали как в мирное время, так и на войне. Ибо твоя жизнь будет связана с войнами, сын мой. Это твоя судьба. Будь же сильным, как Марс, и победоносным, как Венера. Помни всегда, сын мой: Рим – это ты.
Аврелия снова и снова нашептывала эту историю на ухо сыну, которому было всего несколько месяцев от роду, нашептывала ее, как молитву, слова проникали в сознание малыша и сопровождали его на протяжении многих лет. Слова Аврелии проникли в его душу и остались в памяти, словно высеченные на камне, навсегда определив судьбу Юлия Цезаря.
Prooemium[3]
Рим безудержно разрастался.
После падения Карфагенской империи он стал господствовать в Западном Средиземноморье. Но этого было мало: верша судьбы Испании, Сицилии, Сардинии, различных областей Северной Африки и всей Италии, он жадно поглядывал в сторону севера, на Цизальпийскую Галлию, и в сторону востока, на Грецию и Македонию.
Благодаря этому гигантскому росту казна римского государства пополнялась, но распределение богатства и новоприобретенных земель было неравномерным: несколько аристократических семейств, сплотившихся вокруг Сената, из года в год прибирали себе землю и деньги, в то время как подавляющее большинство римлян и крестьян из соседних городов не участвовали в этом грандиозном празднестве богатства и власти: угодья оставались в руках горстки крупных землевладельцев-сенаторов, золото, серебро и рабы доставались одним и тем же патрицианским родам.
Такое неравенство породило внутренние раздоры: народное собрание во главе с его вождями, плебейскими трибунами, выступило против Сената, требуя справедливого распределения власти и богатств. Появились отважные люди, требовавшие изменения законов и передела земель. Одним из них был Тиберий Семпроний Гракх. Сын Корнелии и, следовательно, внук Сципиона Африканского, он был избран плебейским трибуном и продвигал закон о разделе земли в 133 г. до н. э., но Сенат послал десятки наемных убийц, те устроили засаду перед Капитолием и средь бела дня забили его насмерть дубинами и камнями. Тело сбросили в Тибр без погребения. Его брат, Гай Семпроний Гракх, также избранный трибуном, попытался возобновить реформы, начатые Тиберием за двенадцать лет до того. Именно тогда Сенат впервые обнародовал чрезвычайное постановление –
Сторонники преобразований сгруппировались вокруг партии так называемых популяров, отстаивавших реформы злополучного Гракха. Сенаторы, настроенные более консервативно, создали партию оптиматов, то есть «лучших», поскольку действительно считали себя лучше других. Население Рима открыто разделилось на две непримиримые стороны. К этим двум несогласным сторонам добавилась третья – жители италийских городов, союзников Рима: решения, влиявшие на их будущее, принимались римскими сенаторами или гражданами без их ведома. Эта третья группа требовала римского гражданства, а вместе с ним и права голоса, чтобы принимать участие в решениях, которые непосредственно касались их.
Народное собрание избирало новых трибунов, которые снова пытались провести в жизнь реформы, начатые Гракхами много лет назад. Но все они погибали от рук вооруженных убийц, нанятых сенаторами. Рим разделился на три части: популяры, оптиматы и союзники. Но однажды появился молодой римлянин, патриций, неравнодушный к нуждам популяров и союзников и обративший внимание на четвертую группу, которую прежде никто не замечал: провинциалы, жители присоединенных Римом стран, от Испании до Греции и Македонии, от Альп до Африки.
Этот юноша полагал, что существующее положение вещей должно измениться раз и навсегда, но ему едва исполнилось двадцать три года, и он был одинок. Мало кто обращал на него внимание до суда, состоявшегося в 77 г. до н. э., когда он, несмотря на молодость, согласился выступить в качестве обвинителя.
Подсудимым, обвинявшимся в том, что он брал взятки, будучи наместником Македонии, был всемогущий сенатор Гней Корнелий Долабелла, правая рука вождя сенаторов-оптиматов Луция Корнелия Суллы.
Судьями были сенаторы, в соответствии с законами Суллы, которые предоставляли Сенату судебные полномочия; они склонялись к оправданию Долабеллы, нанявшего, помимо прочего, двух лучших защитников: Гортензия и Аврелия Котту. Вот почему с самого начала никто не соглашался быть обвинителем по этому заведомо проигрышному делу. Только безумец или невежда согласился бы выступить с обвинением в подобных обстоятельствах.
Долабелла рассмеялся, услышав имя обвинителя. Он, как и прежде, безмятежно веселился на вечеринках и пирах, предаваясь разгулу и ожидая суда, который считал заранее выигранным.
Молодого, неопытного обвинителя звали Гай Юлий Цезарь.
Суд I
Petitio
Свободный человек подавал законнику прошение, чтобы тот стал его защитником либо обвинителем в римском суде. Если податель не был римлянином, он должен был найти римского гражданина, согласного стать его защитником, особенно если хотел привлечь к ответственности другого римского гражданина.
I
Решение Цезаря
– Все, кто пытался сделать то же самое, мертвы. Тебя ждет беда. Ты не должен, не можешь принять то, что тебе предлагают. Это самоубийство. – Тит Лабиен говорил возбужденно и страстно: так вещают, пытаясь убедить друга не совершать роковую ошибку. – Мир не изменишь, Гай, и суд исходит именно из этого. Должен ли я напомнить имена всех, кто погиб, пытаясь добиться перемен и противостоять сенаторам? Они от века всем заправляли, так будет и дальше. Нельзя ничего изменить. Можно присоединиться к тем, кто распоряжается, или, напротив, держаться от них подальше, но никогда, слышишь, Гай, никогда не связывайся с сенаторами-оптиматами. Это тебя убьет. И ты это знаешь.
Цезарь внимательно слушал лучшего, самого старого друга. Он знал, что Лабиен говорит искренне. Впрочем, именно в эту минуту тот ничего не говорил.
Девятнадцатилетняя Корнелия, юная жена Цезаря, стояла в центре атриума. Цезарь расхаживал вокруг нее, обдумывая слова Лабиена и напряженно размышляя, какой ответ дать македонянам, явившимся просить о помощи.
Молчание Цезаря беспокоило Лабиена. Он начинал опасаться, что его слова недостаточно сильны, что он не сможет убедить друга. Видя, как он ходит вокруг Корнелии – очередное подтверждение того, как много значила для Цезаря жена, – Лабиен решил сделать своим орудием любовь, о которой всем было известно, и заговорил с ней:
– Корнелия, клянусь Геркулесом, ты же любишь мужа. Скажи ему, чтобы ради тебя, ради матери, ради семьи он отказался от этого безумия. Долабелла неприкосновенен. Гай чуть не погиб, замахнувшись на Суллу, но, если он выступит в суде против его правой руки, считай, что он мертв. Ради всех богов, скажи что-нибудь!
Корнелия моргала, слушая его.
Послышался плач. В атриум примчалась пятилетняя малышка Юлия, дочь Цезаря и Корнелии. За ней по пятам бежала рабыня.