Санто Версаче – Автобиография одной итальянской семьи (страница 15)

Ничем не кончились и так называемые «компромиссы моды». Мы вместе с другими брендами, среди которых «Криция», «Армани», «Этро»[52] и «Ферре», оказались на скамье подсудимых. Нас обвинили в том, что мы дали взятку во время контрольной финансовой проверки. Мы действительно заплатили, это верно, но мы были не взяточниками, а жертвами вымогательства. Кассационный суд нас всех оправдал с формулировкой «за отсутствием состава преступления». Та же формулировка была применена и утверждена в ходе кассационного суда в декабре 1998 года.

12

Адвокат, да, именно тот самый адвокат колебался[53]. Он шел рядом со мной по залам Палаццо Реале, а я комментировал ему большую ретроспективу фотографий Ричарда Аведона под названием «Очевидность, 1944–1994», которую мы организовали с Леонардо Мондадори[54].

Со мной и такое случалось! Открытие выставки было запланировано на вечер. Ожидали влиятельных гостей из разных учреждений, прессу и прочих. Поскольку выставку открывал знаменитый фотопортрет Мареллы Аньелли[55], мы собирались создать ей особые условия и пригласили синьору на предварительный просмотр утром. Я, Джанни (мой брат), Барбара Вити (наш специалист по связям с общественностью) и заседатель Миланского городского правительства, ответственный за культуру Филиппе Даверио должны были ее встретить. Но самое главное – ее должен был встретить сам Аведон, собственной персоной.

Первый неожиданный поворот событий: Марелла приехала из Милана в сопровождении супруга, о чем нас никто не предупредил. Она приняла такое решение в последнюю секунду, как с ней бывало неоднократно. Второй неожиданный поворот: Дик Аведон решил заехать в Линате за сыном. По прямой это минутах в двадцати от центра города, но когда же там бывает свободная дорога? К сожалению, все рассчитать невозможно. Там есть и сложные разъезды, и подъем по проспекту Форланини, где обычно скапливается длинная очередь из рабочих восточной зоны Милана, едущих на работу в центр.

Короче: Джанни Версаче сопровождал Мареллу, а я сопровождал Джанни Аньелли.

Выставка получилась яркой и блестящей. Она стала первым культурным событием, встряхнувшим Милан и придавшим ему силы после печального периода «чистых рук».

Все знаменитые фотографы, работавшие с Джанни и Донателлой над созданием наших компаний, над нашим имиджем, имели для нас огромное значение, но Аведон для меня значил гораздо больше. Как написала Минни Кастель в своей книге «Миф Версаче»[56]: «Джанни он был нужен, чтобы обессмертить свои модели, он, несомненно, любил Аведона за его всеядную жадность к жизни, так похожую на его собственную».

В эти годы мы написали несколько разных книг, которые издал Леонардо Мондадори в разделе «Леонардо Арте».

Джанни нравилось окружать себя образованными людьми, он напитывался их энергией и преобразовывал ее, возвращая людям в своем творчестве.

Они составили целую серию, названную «Книги Версаче». Пока я занимался предварительными финансовыми расчетами и проблемами авторского права с Джузеппе Ламастро, который ныне возглавляет отдел искусства в издательстве «Мондадори», Джанни и Леонардо из разбросанных по полу фотографий выбирали те, которые пригодятся для вклеек. Они перекладывали фото с места на место, как дети, играющие в «Лего».

Джанни нравилось окружать себя образованными людьми, он напитывался их энергией и преобразовывал ее, возвращая людям в своем творчестве. Существовали и другие показы, например яркий и зрелищный «L’abito per pensare» («Костюм для размышлений») в замке Сфорца. На этом показе мода, наша мода, выступала как критерий артистизма, а сами мы – как меценаты, всегда находящиеся в поиске новых тем, новых идей и светлых голов, с которыми можно было бы подискутировать и помериться силами.

Выставки. Театр. Музыка. Джанни был жаден до всего. В детстве, учась в школе, он не проявлял к книгам никакого интереса. Зато теперь, казалось, изо всех сил старался наверстать упущенное время. И наверстывал весьма успешно, можно сказать, со сверхзвуковой скоростью. Ему все удавалось. Он читал очень много, углубляясь в текст, изучая его. И постепенно заслуживал уважение людей, с которыми даже и не помышлял познакомиться и тем более сотрудничать. Работа рядом с Морисом Бежаром или с режиссером Бобом Уилсоном придавала ему уверенности в себе. Он преодолевал себя и, имея такую заслуженную самооценку, избавлялся от всех своих слабостей. Он шел вперед своей дорогой, а услышав критику, пожимал плечами и отвечал рифмованными шутками. Когда в «Нью-Йорк таймс» появилась статья о коллекции Bondage под названием «Шикарно или жестоко?», среди приведенных отзывов было напечатано замечание журналистки Холли Брубах, где говорилось, ни много ни мало, следующее: «Я возненавидела эту коллекцию и почувствовала себя обиженной. Похоже, женщины, которые носят такую одежду, испытывают явное желание оказаться у мужчин на поводке». Джанни посмеялся над этими строками. Уж он-то как никто другой знал, что любая полемика – это горючее для моды. К тому же через некоторое время Холли Брубах написала ему письмо, где утверждала, что «Нью-Йорк таймс» сгустила краски и изменила текст ее комментария, в результате чего он стал гораздо жестче, чем на самом деле.

И это была не единственная приятная деталь. Именно коллекция Bondage поразила воображение Педро Альмодовара, и он выразил желание поработать с Джанни. В 1993 году Джанни сделал эскизы костюмов для фильма «Кика». И если еще кто-нибудь, ну хоть обитатель пещеры в пустыне Гоби, не знал, кто такой Джанни Версаче, Элизабет Хёрли 13 октября 1994 года позаботилась о том, чтобы исправить этот недочет.

На премьере фильма «Четыре свадьбы и одни похороны», снятого ее тогда еще женихом Хью Грантом, она появилась в черном платье с огромными золотыми булавками, заколотыми как попало, в стиле «панк». Тогда Элизабет мало кто знал, и стилиста, который мог бы предложить ей вечернее платье, просто не нашлось. Это сделала директриса нашего бутика на Олд-Бонд-стрит. В результате платье стало самым знаменитым из тех, что создал Джанни, о нем писали и говорили без устали. Думаю, и сама Элизабет Хёрли была ему благодарна за наряд, в один вечер сделавший ее знаменитостью. Это платье, вместе с красными туфлями, ознаменовало новую веху в истории моды и стало нам прекрасной рекламой.

В 1995 году один только магазин на Монтенаполеоне, 11, в Милане принес нам доход в сорок пять миллиардов старых лир. Среди самых щедрых покупателей этого года была богатейшая восточная семья, родные султана. Они недели две жили в номерах люкс на последнем этаже отеля «Принц Савойский», и почти каждый день им доставляли из магазина какие-нибудь предметы одежды и аксессуары. В конечном итоге это движение товара и денег вылилось в солидную сумму в два с половиной миллиарда. Расплачивались все они одной кредитной картой. «Американ Экспресс» запросила целый день, а может, и два, чтобы определить, есть ли достаточно денег на карте: банк к таким суммам не привык. Не могу, однако, сказать, что они были привычны для нас. Вопреки всему, несмотря на успех нашей фирмы, на открывшиеся возможности и на клиентов-миллиардеров, несмотря на мировую славу и даже на некоторые крайности в тратах денег, главным образом со стороны Джанни, ни он, ни я не думали, что наше дело завершено и стало историей, высеченной в камне. Мы старались смотреть дальше уже достигнутых результатов.

Мы оба замечали, что рынок глубочайшим образом меняется. Покупательная способность стала снижаться, цены на традиционное готовое платье начали расти, да и вся система моды уже развивается совсем по-другому. Все бренды теперь должны множить свою идентичность и показывать себя со всех сторон и во всех ракурсах. Армани уже дебютировал с Emporio («Эмпорио»), собственной молодежной линией. Теперь дело было за нами. Если говорить о стилистике, то в голове у Джанни уже сложилось совершенно ясное представление о том, каким должен быть этот новый вираж. Несколько лет назад, будучи еще консультантом, он много работал над концепцией изменчивости и разнообразия линий. Между собой мы часто повторяли один забавный анекдот. «Три очень красивые женщины входят в магазин, где продаются вещи из коллекций “Дженни”, “Инстанте” и “Версаче”. Все три могут одеться у «Дженни”, самой спокойной по стилю. Две из трех дам вполне способны заинтересоваться “Инстанте”, более авангардной. И только одна из них трех предпочтет “Версаче”, потому что одеться у Версаче означает иметь определенное мужество».

Для ALMA (акроним Alma Lonati Maglieria e Affini, то есть «Альма Лонати, вязаные изделия и все для вязания») Джанни когда-то давно делал эскизы, и для главной линейки изделий, и для молодежной. Молодежная называлась Spazio («Спацио»). Надо сказать, и для Complice, линейки, которую выпускала Джиромбелли, эскизы тоже делал Джанни. Он всегда отличался щедростью по отношению к фирмам, с которыми работал. Теперь, по прошествии времени, я думаю, что именно «Спацио» и стала для него лабораторией, в которой родились первые модели линейки Versus.

Название для нее придумал специалист по семиотике Омар Калабрезе, с которым мы очень подружились. Он был гений, замечательный, добрейший парень, и мода его очень интересовала. Мы понимали друг друга с полуслова, и он никогда и никого не пытался задавить своей высочайшей эрудицией.