Санта Монтефиоре – Шкатулка с бабочкой (страница 29)
Прошло ровно четыре месяца, четыре дня и четыре часа с тех пор, как Эстелла в последний раз поцеловала Рамона Кампионе в своей маленькой, продуваемой ветром комнате в Качагуа. Она ждала, что он вернется, как обещал, но ничего о нем не слышала и даже не получила ни единого письма. Тем не менее она продолжала ждать, как он просил ее и как она ему обещала. Сейчас она сидела на берегу, а мягкий осенний день плавно перерастал в вечер, заливая горизонт янтарным свечением, усиливавшим ее меланхолическое настроение. Она положила руку на живот и ощутила в нем движение растущего ребенка — дитя Рамона. Она горько усмехнулась себе, припоминая мгновения нежности, когда они были вместе, свободные от разделявших их социальных различий. У любви нет границ, подумала она с оптимизмом, но затем стала гадать, не изменил ли он свое решение. А вдруг он понял, что их отношения — это не более чем летний роман у моря, такой же ненастоящий, как и те воображаемые события, о которых он пишет. На книжных полках его родителей она отыскала написанные им книги и забрала их в свою комнату, где внимательно прочитала каждую. Они были полны магии, сюрреализма и очарования. Поэтические истории о любви, дружбе и приключениях разворачивались на фоне экзотических ландшафтов стран, о которых она никогда даже не слышала. Она узнавала его голос в каждом слове, как будто он находился где-то рядом, шептал ей и любил ее. Она мечтала о его возвращении. Ей так хотелось рассказать ему о той жизни, которую они будут строить вместе. Бог подарил им ребенка, а Бог никогда не ошибается.
На самом деле будущее представлялось Эстелле неясным. В течение последних месяцев ей удавалось сохранять свою тайну. Она даже ухитрялась скрывать приступы тошноты, пробуждавшие ее каждое утро и заставлявшее бежать в туалет, когда желчь подступала к самому горлу. Но она не жалела об этом, она получала удовольствие даже от такого малоприятного состояния, поскольку все, что было связано с Рамоном, являлось для нее подарком. Однако теперь ее живот стал заметно округляться, и к тому же она обнаружила, что стала быстро уставать, что сделало ее медлительной при выполнении работы. Сеньора Мариана смотрела на нее крайне подозрительно. В сущности, Эстелла предполагала, что та, вероятно, уже все знает. У сеньоры Марианы в подобных вопросах была потрясающая интуиция. С другой стороны, Эстелле нужно было продержаться всего несколько недель, до тех пор, когда дон Игнасио и сеньора Мариана должны будут вернуться в свой дом в Сантьяго до следующего лета. По крайней мере, последующие шесть месяцев будут безопасными. Но если они обнаружат ее положение до отъезда, то, как она боялась, ей придется бросить работу и с позором вернуться к своим родителям в Запаллар. Они будут оскорблены, поскольку ни один мужчина не захочет жениться на ней. Кому нужен чужой ребенок? Мать всегда говорила ей, что любой стоящий мужчина стремится жениться на девственнице. Получается, что деваться ей просто некуда. Однако несмотря на вырисовывающиеся мрачные перспективы, она все еще верила в возвращение Рамона. Он не просто обещал, он страстно заверял, будто не может без нее жить, и она согласилась ждать, поскольку любила его и верила, что он тоже любит и нуждается в ней. Да, подумала она, я знаю, что он обязательно вернется ко мне.
Эстелла побрела от берега к дому и вспомнила, как следила за ним под покровом темноты, когда он, обнаженный, прошел мимо нее. Она хотела его тогда, и она хотела его сейчас. Однако она мечтала не о занятиях любовью, а о том, чтобы просто лежать рядом с ним и чтобы его руки обнимали ее, а его ладонь гордо лежала на ее животе. Она думала о нем как об отце своего ребенка. Когда она вошла в дом, сеньора Мариана поджидала ее в холле.
— Мы должны поговорить, Эстелла, — сказала она, сопровождая ее в гостиную. Эстелла поняла, что разоблачена, и на ее лице выступили капли пота. Наверняка теперь все кончено, обреченно подумала она, и ее грудь сжал панический страх.
— Сегодня вечером у меня есть возможность поговорить с тобой как женщина с женщиной, поскольку муж отсутствует. Как женщина с женщиной, — повторила Мариана, добродушно улыбаясь дрожавшей девушке, пристроившейся в неудобной позе на краю дивана.
— Да, сеньора Мариана, — ответила та покорно.
— Ты ведь беременна, не так ли? — спросила хозяйка, и ее серые глаза остановились на округлившемся животе Эстеллы. Она заметила, что девушка от стыда опустила глаза, а по ее прекрасному лицу скатилась большая слеза. — Я вовсе не злюсь на тебя, Эстелла. — Та в отчаянии замотала головой. — И безусловно, что этот молодой человек намерен жениться на тебе?
— Я не знаю, сеньора Мариана. Он уехал, — запинаясь, произнесла служанка.
— И куда же он уехал?
— Не знаю, сеньора Мариана. Он просто уехал.
— Он собирался вернуться? — мягко спросила та, увидев очевидное отчаяние девушки и ощущая, что ее сердце наполняется сочувствием.
— Он обещал, что вернется. Я верю ему.
— Ладно, больше нам ничего не остается, как верить, правда? Если ты веришь ему, то и я тоже, — попыталась успокоить ее Мариана и ободряюще улыбнулась. — Нам нужно найти кого-то, кто заменит тебя, пока ты не родишь ребенка. Мы с доном Игнасио через несколько дней уезжаем в Сантьяго и не вернемся до октября. Насколько я понимаю, примерно в это время у тебя появится ребенок. Не плачь, дорогая, все образуется. Если он обещал вернуться, то я уверена, что он сдержит слово. Ты слишком хороша, чтобы тебя так просто бросали, — добавила она, поглаживая дрожащую руку Эстеллы.
— Ты был прав, Начо, она беременна, — сообщила Мариана позже, когда муж вернулся к обеду.
Игнасио закатил глаза и кивнул.
— Значит, я оказался прав, — произнес он.
— К сожалению, да, — ответила она и тяжко вздохнула. — Что будем делать?
— А кто папаша?
— Она не сказала.
— Ты спрашивала?
— Ну, — пожала она плечами, — я пыталась спросить.
— Вопрос состоит в том, женится ли он на ней?
— Разумеется, нет, ведь он смотался, разве нет? — произнесла она гневно, складывая руки на груди. — Это действительно непорядочно.
— Так это делается в их мире, — подытожил он, разжаловав тот класс, к которому она принадлежала, до уровня нецивилизованных дикарей.
— Не может этого быть. Она так красива и мила. Кем надо быть, чтобы оставить ее в таком положении и сбежать?
— Так случается постоянно и во всем мире. Среди воришек нет понятия о чести.
— Ну что ты, Начо, они ведь не все такие.
— Разве? — настаивал он. — Бьюсь об заклад, что они все одинаковы. В их мире женщины являются жертвами. Так у них принято, и она — не исключение. Она родит ребенка, вернется в Запаллар в свою семью и как-нибудь проживет.
— Начо! — в ужасе воскликнула Мариана. — Ты ведь не собираешься ее выгнать?
— А чего ты от меня ожидаешь? — Он пожал плечами.
— Она может одновременно работать и присматривать за ребенком, — спокойно предложила она.
— У нас здесь не благотворительная организация, — резко возразил он. Мариана заметила, как его уши покраснели, что обычно являлось признаком того, что его терпение подходит к концу.
— Я не могу допустить, чтобы она потеряла не только жениха, но и работу. Мы не можем быть такими бессердечными, Начо.
Он мрачно кивнул и проследил взглядом за тем, как она идет на террасу. Проблема с людьми, думал он, состоит в том, что они не несут ответственности за свои поступки. Рамон такой же негодяй, как и любовник Эстеллы, решил он, поскольку тоже позорит свой собственный класс.
С тех пор как Рамон покинул Сантьяго, он успел переспать с несколькими женщинами, но так и не смог стереть приятные воспоминания, связанные с Эстеллой, которые засели в его памяти и не давали ему покоя. За всем этим скрывалось чувство вины. Он ведь сказал, чтобы она ждала его, и знал, что она так и сделает. Правильно было бы написать и избавить ее от мучительной неопределенности, но он не мог. Он не желал терять ее и хотел держать дверь открытой на тот случай, если он, проснувшись в одно прекрасное утро, ощутит неудержимое стремление вернуться к ней. Иногда он просыпался, сгорая от желания, которое терзало не только его тело, но и разум. Тем не менее каждый раз он ухитрялся убеждать себя, что не может любить ее так, как она хотела бы быть любимой, и так, как хотели бы быть любимыми все женщины. Также как и Элен. Он не мог вернуться ради нее. Он не мог вернуться ради кого бы то ни было.
Рамон ехал на старом трясущемся поезде, тащившемся по безводной западной индийской пустыне к Биканеру. Солнце плавило крыши вагонов, создавая внутри атмосферу удушающей жары, пахнувшей потом и дурманящими ароматами специй, которые достигали его ноздрей и вызывали ощущение сухости в горле. Все места были заполнены смуглолицыми мрачными мужчинами в тюрбанах и их темноглазыми детьми, смотревшими на него с невинным любопытством и хихикавшими, прикрываясь ладошками. Они знали, что он иностранец, несмотря на его домотканую одежду местного производства. Когда они въехали в Джодпур, он заметил, что женщины одним изысканным движением своих длинных, украшенных многочисленными перстнями пальцев скрывают лица под чадрой. Спустя некоторое время они забыли о существовании Рамона, глазевшего на них пристальным взглядом профессионального рассказчика, и занялись болтовней между собой на языке, которого он не понимал. Индийские женщины ему нравились. Его очаровали их утонченная женственность, достоинство, с которым они держались, изящество их движений под блестящими сари. Они казались яркими цветками, выросшими на скудной почве. Он не рассматривал этих женщин, являвших собой образец добродетели, как потенциальную добычу, но находил загадочный театр их мира чересчур увлекательным зрелищем, чтобы оторвать от него взгляд. Ему казалось, что, если он сделает слишком резкое движение, они могут улететь, чтобы затем устроиться в зеленых листьях одного из баньяновых деревьев, которые каким-то чудом ухитрились выжить в такой бесплодной местности.