Санта Монтефиоре – Шкатулка с бабочкой (страница 103)

Он приехал к ее дому на такси в тот самый момент, когда она выходила из него и садилась в ожидавшую машину.

— Следуйте за «Мерседесом», — сказал Сэм шоферу, затем откинулся на сиденье и прислушался к лихорадочному стуку собственного сердца и круживших в его голове мыслям, наполненным оптимизмом. Он сразу отметил изменения в ее фигуре. Она стала более стройной, ее походка приобрела ту энергичность, которой она отличалась до замужества, а кожа снова выглядела упругой и здоровой. Он мог только догадываться, сыграла ли его записка какую-либо роль в этих переменах. Затем его лицо омрачила мысль о том, что и здесь приложил свою руку Торквилл.

Федерика была увлечена своим новым подходом к жизни, хотя он давался ей нелегко. Чтобы похудеть, ей пришлось очень серьезно поработать с персональным тренером и изменить рацион своего питания. Но в предшествующий этому подъему период она была полностью деморализована. Она месяцами не подходила к зеркалу, боясь посмотреть на себя, а когда уже невозможно было втиснуться в одежду, просто просила Торквилла купить другую. Она стала толще, чем могла себе представить, набрав около тридцати фунтов, а ее кожа страдала от слишком калорийной пищи. И вдруг она лишилась возможности прятаться, поскольку по понедельникам, средам и пятницам стал приезжать Джон Берли, чтобы взвесить ее, сделать замеры и довести с помощью физических упражнений до состояния, когда пот начинал лить с нее градом, часто заставляя ее выкрикивать в отчаянии: «Я больше не могу, я создана, чтобы быть толстой».

На это он обычно отвечал: «Хорошо, если хочешь оставаться толстой, то пожалуйста, но я тебе тогда вообще не нужен», — и ей волей-неволей приходилось просить его остаться и продолжать занятия. Она позаботилась о том, чтобы холодильник был забит фруктами и овощами, и перешла на безжалостную диету. Всякий раз, когда ей хотелось угоститься порцией хрустящего картофеля или шоколадным батончиком, она припоминала грубые определения, которые с довольным видом давал ее полноте Торквилл, и принималась ожесточенно жевать морковь.

Вместо того чтобы растрачивать деньги Торквилла на одежду, она стала регулярно посещать косметолога и снова начала гордиться своей внешностью. По мере убывания веса росла ее уверенность в собственных силах. Она черпала энергию в записке отца, спрятанной на дне шкатулки с бабочкой. Извлекая ее днем, когда Торквилл находился на работе, Федерика могла побыть наедине со своими мыслями. Она была уверена, что отец побывал здесь, увидел ее и послал ей это письмо. Ей хотелось бы увидеться с ним, но она понимала, почему он вел себя так скрытно. Федерика хотела, чтобы он знал, что она его не осуждает и по-прежнему все еще любит.

С приближением Рождества дни стали заметно холоднее. Федерика ожидала звонка Хэла, чтобы получить информацию о телефонном номере Абуэлиты, однако он молчал.

И тогда она предприняла первые маленькие шажки к собственной независимости. Она отправилась на Слоун-стрит и купила новую одежду, чтобы заменить вещи, ставшие для нее слишком большими. Это по-прежнему были брючные костюмы в серых и синих тонах, которые всегда выбирал для нее Торквилл, но сам факт, что она поехала и купила их самостоятельно, дал ей приятное ощущение удовлетворения таким своего рода неповиновением. Это был первый тихий бунт.

К ее удивлению, Торквилл ничего не заметил. Он восхитился ее ставшей более стройной фигурой, обнял как собственник и поцеловал своими повинными в адюльтере губами.

— Ты просто умница, моя малышка, и я так горжусь тобой, — заявил он. — Ты стала почти той же Федерикой, на которой я женился.

Наверное, ей нужно было бы растрогаться, ведь, в конце концов, она худела ради него. Или нет? Мало-помалу Торквилл стал вытесняться из центра ее мира.

Сэм следовал за Федерикой до Сент-Джеймс, где она вышла из машины и пошла по улице. Он немного подождал, а затем тоже покинул такси и пошел за ней. На ней было длинное черное пальто, светло-серый брючный костюм с шелковой кремовой рубашкой и черные замшевые ботинки. Она выглядела элегантно и утонченно, с длинными очень светлыми волосами, связанными в конский хвост и спадавшими поверх пальто по спине. В ней не осталось ровным счетом ничего от худенькой девушки, полной неуверенности и сомнений, которую он знал в Польперро. Она стала взрослой и очень женственной, а ее движения выдавали возросшую уверенность в себе. Эмоциональное возбуждение сковало его горло, поскольку такой он любил ее еще больше и страстно желал выказать ей свои чувства.

Пару раз она останавливалась, чтобы осмотреть витрины магазинов и взглянуть на свое отражение, которое не переставало ее удивлять. Он шел на сотню ярдов позади с лицом, скрытым под фетровой шляпой отца, и руками, засунутыми в карманы пальто с прилипшей собачьей шерстью и дыркой на локте, прогрызенной, безусловно, какой-то излишне усердной мышью. Ссутулившись, он следил за ней из-за очков, стекла которых запотевали от холода и мелкого дождя. Сэм ощущал себя сталкером и краснел от стыда, что заставляло очки еще больше увлажняться, пока он уже едва мог что-либо сквозь них разобрать.

Он последовал за ней по Арлингтон-стрит к Ритцу, где, как он был уверен, она встречается с кем-то за ланчем. Но, к его удивлению, она проследовала мимо портье, которые как по команде прикоснулись руками в белых перчатках к своим кепи, и прошла дальше в направлении Грин-парка. Он ускорил шаг, обгоняя толпу людей, высыпавших со станции подземки, и увидел, как она входит в парк.

Сэм укрылся за воротами, а она, как голубка, летящая домой, уверенно прошла по аллее к скамейке, стоявшей под оголенными зимними деревьями. Присев, Федерика положила сумочку на колени и стала смотреть на окутанный туманом парк.

Сэм прошел вдоль чугунной ограды примерно на сотню ярдов в сторону и уставился на одинокую фигурку Федерики, которая, как уже стало ясно, никого не ожидала, — она не оглядывалась по сторонам в нетерпении и не посматривала на часы, а просто глядела прямо перед собой, погруженная в свои мысли.

Сэм вытащил руки из карманов и вцепился в мокрую решетку ограды, отделявшую его от любимой женщины. Ему хотелось позвать ее по имени. Его звучание на губах доставило бы ему наслаждение, ведь он никогда ни с кем о ней не говорил. Но он не заслуживал этого права. Оставалось только стоять с примерзшими к металлу руками и гадать, о чем она размышляет, довольствуясь пребыванием вблизи нее. В линии ее опущенных плеч и задумчивом наклоне головы угадывалось одиночество, причины которого были Сэму очевидны и понятны. После того как в течение часа она не предприняла никаких попыток удалиться, он принял решение возвратиться к ее дому, чтобы бросить записку в почтовый ящик на двери.

Нехотя он оставил ее и, пройдя по улице, вернулся к Сент-Джеймс. Дрожа от холода, он снова глубоко засунул руки в карманы. Из любопытства он прошел мимо ее автомобиля и обнаружил, что шофер спит, опустив голову, а из уголка его рта на подбородок стекает струйка слюны.

Сэм улучил момент и бросил свое послание сквозь щель в заднем окне, стекло которого Федерика оставила приспущенным. Он увидел, как конверт опустился на сиденье лицевой стороной вверх с именем Федерики Кампионе, напечатанным им с любовью.

Федерика сидела и наслаждалась тем фактом, что Торквилл не знает, где она находится. Ее тешили такие моменты одиночества, когда она находилась наедине со своими воспоминаниями. Памятуя о своей неспособности скрывать чувства, она пришла к выводу, что родить ребенка в таком вызывающем сомнения браке было бы неправильно. Очевидно, такова была воля Божья, поскольку Бог видел и все возможные последствия. Она подумала о Рождестве и о том, поедет ли Торквилл с ней в Польперро, чтобы побыть там с ее семьей. Каждый год он обещал ей это, но каждый раз взамен увозил Федерику в какое-нибудь экзотическое место. Ей приходилось звонить матери и извиняться за него с таким пылом, что, в конце концов, она сама начинала верить пояснениям собственного изобретения. Но в глубине души она ощущала отчаянную пустоту и больше всего на свете хотела вернуться домой в Корнуолл.

Она любила мысленно перебирать события юности. Воспоминания умиротворяли ее и уносили далеко от теперешней жизни и несчастья. Она вспоминала об их домашних пикниках на побережье, когда песок на ветру летел прямо на сэндвичи и было так холодно, что они дрожали даже в шерстяных свитерах, ожидая, когда Тоби организует их для охоты на морских ежей и крабов. Джулиан собирал ракушки и помогал строить замки на песке, в то время как Элен сидела на коврике, беседуя со своей матерью.

Она общалась по телефону с Тоби и Джулианом, с матерью и иногда с Эстер, но не так часто, как раньше, а лишь изредка, пользуясь платными телефонами в «Хэрродс». Время и обстоятельства легли между ними подобно неприступной горе. Она находила в такой ситуации приемлемые пояснения и извинения, но самой себе должна была признаться, что все это вызвано только неприязнью Торквилла к ее семье. Он считал их провинциалами и делал все возможное, чтобы отдалить от них Федерику.

Она намеревалась преодолеть эту гору, но не знала, хватит ли ей храбрости бросить открытый вызов мужу.