Сания Шавалиева – Пчела в цвете граната (страница 42)
– О! – поднял указательный палец Руслан. – Угроза властям. Каково? На срок тянет.
Ася пожала плечами.
– Мы только хотели поесть картошку.
Это прозвучало по-детски просто, с налётом недоумения. И тут не выдержали все, даже Генка забыл, что хотел спать.
Руслан проводил девчат до дома. Когда попрощались, за руку задержал Асю. Заря понимающе забежала в дом, а Руслан приблизился настолько близко, что сердце оборвалось желанием. Сейчас ни в коем случае нельзя говорить, нужно прикрыть глаза, вдыхать его запах, запоминать каждое прикосновение его губ. И чем ласковее ты будешь в ответ, тем проворнее у тебя получится, тем больше шансов превратить минуту в бесконечное счастье. А счастья хотелось, и именно с Русланом.
Глава 18
Поздним вечером поезд остановился на станции Губаха. Здесь, в тайге, чувствовался пряный, хвойный запах глубокой осени, сдающейся зимней прохладе, пока ещё неотчётливой стуже. После челнинских утренних туманов всё здесь было тише, смурнее, даже пение птиц с трудом пробивалось сквозь вековую хвою и густые запахи таёжного воздуха.
Проводница, чертыхаясь, пробилась сквозь группу людей, набившихся в тамбур. Заскрипели механизмы, тяжело отворилась металлическая дверь, крышка лестницы громко ухнула о стенку. По инструкции надо протереть поручни, но куда там! Пассажиры стали спрыгивать на ходу, шли следом за вагоном, стаскивали чемоданы, подхватывали детишек. Все хотели успеть на рейсовый пазик, иначе по ночи придётся взбираться в гору, потом шлёпать по высоким деревянным тротуарам, рискуя в темноте оступиться в грязь. И самое страшное – это леденящие душу скрипы вековых деревьев, огоньки глаз животных. Вот и торопились люди, перегруженные чемоданами и детьми, вырваться из станционной ямы наружу. Главное – попасть на городской проспект, а там уже, считай, дома. От конца до конца город можно было пройти за час.
Ася ступила на перрон, занесённый снегом. Быстро перебегала от фонаря до фонаря. Когда стала подниматься к автобусу, поезд тронулся. Оглянулась на приятный шелест, равномерно переходящий в металлический перестук, который умножался таёжным эхом до музыки виртуозного барабанщика. Все окна в поезде были сонно затемнены, и только тамбуры с проводниками сияли огнями и жёлтыми свёрнутыми флажками.
Все молча толкались, помогали друг другу втиснуться в тело пазика. Водитель оглядывал салон и громко считал: «Давайте, давайте, ещё шестеро… четверо… трое… ещё одна селёдка осталась!» Селёдкой была Ася. Но, кроме неё, здесь, на площадке перед автобусом, стояли ещё трое мужчин. Видимо, водитель, визуально оценив возможности оставшихся пассажиров, предписал им шлёпать до города пешком. Это автобусу ползти в объезд, а пешком можно напрямик. Мужикам не страшно, пусть прогуляются.
Она поднялась в автобус спиной вперёд. Помогала руками закрыть дверь. Две металлические пластины дверной гармошки должны обязательно соединиться со скрипом и хлопком. Трое мужчин, остывшие без места, помогали снаружи. Если не закроется, придётся присоединиться к ним. Ася вгляделась в их лица. Измученные, сосредоточенные взгляды, сутулые спины, усталые плечи.
– Ну, братья-ребятушки, вдыхаем и едем, – зазывал водитель и уже видел, что «селёдка» поместилась.
Дверь захлопнулась, люди выдохнули Асю на последнюю ступень, приплюснули носом к подмороженному овальному стеклу.
Через час Ася звонила в дверь, крашенную коричневой краской для полов. Никто не открывал. Родители спали в дальней комнате и могли не слышать. По крайней мере, с Асей в детстве случалось именно так. Приготовилась к тому, что сейчас проснётся весь подъезд, а потом уже и родители, и тут из-за двери раздался осторожный голос: «Кто там?»
– Кто! Кто! Дед Пихто, – буркнула Ася и поняла, что жутко хочет есть и спать. Усталость навалилась разом. – Ма, открывай!
Громко щёлкнул засов, в тонкой щели появился прозрачный испуганный глаз. Ослепший от света, заморгал. Ася не дождалась, когда глаз привыкнет, осознает её присутствие, – толкнула дверь сама.
Мать стояла в красном байковом халате и пыталась попасть поясом в отверстие на боку. Спросонок не получалось. Ася бухнулась на обувницу и прикрыла глаза. Знакомые запахи: вакса – значит, отец недавно чистил свои кирзовые сапоги, мебельный лак – не просыхающий на огромном шкафу в прихожей, старые инструменты – хранились у отца в нижнем ящике шкафа, свежая извёстка – извечная привычка матери белить стены, пыльные половики – на фоне свежей извести запах половиков бил в нос. Кругом запахи родного дома.
Мать наконец нашла дырку, затянула пояс на спине узлом.
– Ты откуда?
«Хороший вопрос, – подумала Ася. – С альфы Кассиопеи».
– Привет, ма. Есть хочу, – призналась она и стала раздеваться. На свободный гвоздь повесила пальто. Гвоздь привычно провернулся на своей оси головкой вниз и сбросил пальто на пол. Ася не заметила, стала стягивать сапоги. Боже, как она устала!
– Ничего нет, – испуганно произнесла мать, подняла пальто, повесила на другой гвоздь, поверх своего пальто.
Как всегда! У матери было строгое правило не разогревать. Варила на один раз.
– Совсем ничего? – Ася открыла холодильник. – Фарш, тесто, варенье, грибы.
В летнем холодильнике, под подоконником, нашла банку тушёнки.
– Ого, конина!
На кухню вышел отец в майке с вытянутыми лямками, в трико с бултыхающимися коленями.
Ела молча, ложкой черпая мясо с белыми кусками жира.
Мать, прикрыв рот рукой, молча сострадала дочери, отец смотрел хмуро, зажав ладони в подмышках.
– Ты беременна? – спросила мать и испугалась своего вопроса.
Ася усмехнулась:
– Я голодная, – и тут поняла, что, кажется, переела. От холодного жира в желудке стало муторно.
Мать повеселела:
– Наелась? Что утром приготовить?
– Лучше котлеты, с пюре, – заказала Ася. – Я спать. Меня не будить, не шуметь. Пожалуйста.
Отец заглянул в комнату, где спала дочь, чертыхаясь, притворил дверь и пошёл кипятить чай. Уснуть всё равно не смог бы, к тому же за окном уже вставал рассвет.
В полдень мать раздвинула шторы и, поняв, что Ася не среагировала на яркий свет, тронула её за плечо.
– Я котлеты пожарила.
– Что так рано? – потянулась Ася и упёрлась ногами в спинку кровати. Удивилась. Подросла, что ли? Запрокинула голову, до изголовья было далеко.
Мать не узнавала повзрослевшее дитятко. Взамен розовых щёчек виднелись высокие скулы, глаза сузились до резких чёрточек, да и сам взгляд стал каким-то осторожным, с волчьим блеском…
– Антонина Макаровна приходила, хотела с тобой повидаться.
– Откуда узнала? – удивилась Ася.
– Да весь подъезд уже знает. Вчера на вокзале видели. Как там Бибинур, Магдания? – стала вспоминать мать своих сестёр.
– Ох, совсем забыла. Они там тебе гостинцы передали. Подожди, – вдруг среагировала Ася, – вы вроде звонили, говорили, что у тебя рука сломана в двух местах?
Мать вздохнула.
– Зажила уже.
Ася напряглась.
– Как? За пять дней? Отец говорил, что готовить некому.
Мать махнула рукой.
– Чего уж там. Соврали, хотели, чтобы ты приехала.
– Ну вы даёте! – вскочила с постели Ася. – У меня там работы непочатый край, сессия на носу. Мне ещё две курсовые защищать! Нормы сдачи ГТО! Семьдесят человек записалось.
– Я тебе котлеты пожарила, – словно извиняясь, напомнила мать.
– Котлеты?! – Ася откинулась на подушку. – Ай, ладно с этой сессией! Давай котлеты. Вечером манты, завтра белиш, послезавтра чебуреки. Я ещё посплю пару часиков.
Артезианская вода в ванне была голубого цвета, к стенкам прилипли крохотные пузыри, как в стакане с минеральной водой. Если провести пальцем, то шарики отрывались, всплывали мелкой пеной, оставляя на стенке белую стрелку. Можно рисовать круги, перерезать их короткими линиями и в конце концов ладонью смело стирать свой авангард, потому что на смену старому полотну нарождалось новое. Пузыри увеличивались и вальсировали, тихо тянулись вверх, Ася ловила их на лету, они уворачивались, сталкивались, объединялись и с тихим хлопком выскакивали наружу.
На табуретке стояла банка смородинового варенья. Ася наклонила банку, дождалась, когда чёрная сладкая масса доползёт до края, ухнет неровным комком в кружку. Пила жадно. От студёного морса заломило зубы, по спине пошёл озноб. Добавила в ванну горячую воду. Отмокала больше часа, кожа на пятках сморщилась и напоминала стиральную доску. Надо было выходить. Но как не хотелось! Она готова была лежать здесь до утра, копить внутри себя радость домашнего уюта. В общежитии – пять минут на душ под ржавой водой, а здесь просто курорт.
Ася надеялась после ванны вновь нырнуть в кровать, включить радио и слушать всё, что передают. Всё что угодно, хоть классическую музыку, хоть новости. Лучше всего радиоспектакль, но это большая роскошь.
Вышла в зал – в кресле сидит соседка Антонина Макаровна. Она работала методистом в детском садике и знала все детские игры на свете. Надев кольцо ключа на указательный палец, она вертела им, иногда ножкой ключа постукивая по крышке стола. Сколько Ася знала соседку, свои привычки она не меняла.
– Ну привет, – широко улыбнулась Антонина Макаровна.
– Здравствуйте. – Ася тут же пожалела, что не надела тапочки, – разговор с соседкой предстоял долгий. Не отпустит до тех пор, пока не узнает все челнинские новости. Асе вроде и нечего было рассказывать, но Антонина Макаровна так правильно задавала вопросы, что через минуту Ася заливалась соловьём, с изумлением обнаруживая, как много интересного происходило в её жизни, кроме завода и института. И вдруг вспоминала о соседях тёти Маи, о женихе Юли. Говорила, говорила, чувствуя, что реально интересуются не только событиями её жизни, но и мнением, которое порой категорически не совпадает со взглядами старшего поколения. Но его не отвергают, не сучат ножками от негодования, а полунамёками, полувопросами заставляют уйти в нужное русло, сделать так, чтобы ты – якобы сам – пришёл к этому разумному, мудрому решению. Бывало, после таких разговоров с Антониной Макаровной Ася целиком покорялась тишине и одиночеству, позволявшему переосмыслить юношеский максимализм.