Сания Шавалиева – Пчела в цвете граната (страница 23)

Ольга раскраснелась, нервно замахала руками.

– Ты пчёлок руками не маши. Не любят.

Мать Кирилла молчала, гладила отцовы руки, а он стоял ровно, палкой приминал траву и нервно тянул жилистую шею в наглухо застёгнутом воротнике.

– Всяк мужик ласку требует, – говорил невпопад.

Понятно же, что не только знакомятся, заодно и сватают. Кирилл стоит с внешним спокойствием, а Ольгу в душе раздирают волки на части: «И хочется, и боязно». Свекровь ей за столом подкладывает лучшие куски, ласкает взглядом.

– Кирюха – славный жених, – с суровой строгостью глядит на Асю с Зарёй старичок.

Те уклончиво пожимают плечами: «Нам-то что? Не мы замуж собрались».

– У нас всё ж как в улье. Одна семья. Кажный должон знать своё место. Всё в дом, всё в семью. Женщин в доме уважают. Весь порядок в доме от жены. Мужик – он чё, он по природе трутень или воитель. Ему бы только в кулаки встретиться, шишек соседу набить да на другой пустяк озлобиться. А жена, она ж порядок в доме приведёт. Бельишко постирает, носки заштопает, внуков полюлюкает. У меня ж дед молодецкий был башкирин. По бортням лесным шарил. С медведя-я-ми воевал…

– Что ты делаешь? – Заря вдруг осознала, что весь её гнев уходит в пустоту. А ведь она старается, распаляется, рассерженно моргает, резко смотрит на синюшное от свежести бритья лицо гостя.

– Он пчёлок рисует, – сдала Ася Маузера и принялась тереть клеёнку влажной тряпкой.

Он грохочет заливистым смехом, ласково шлёпает Зарю по выпуклому заду, притягивает к себе на колени. Заря сопротивляется, вырывается, но это уже игра. Через минуту она уже отсиживается на его коленях так тесно, что кольца её рыжих волос спадают на короткий ёжик Маузера и на его глаза. Он сладко дышит запахом табака и уговаривает:

– Успокойся. Гудишь как сто ульев.

Ася улыбается. Чересчур точно подмечено. Даже и возразить нечего.

– Давно тебя хочу спросить, почему именно Маузер, а не Револьвер или Наган?

Заря хохотнула. Маузер широко развёл руками, Заря закачалась на его коленях и, чтобы не упасть, ухватилась за шею. Он вернул руку на талию Зари, опустил голову.

Заря улыбалась Асе, а сама гладила Маузера по голове, шее, спине:

– На татарском Маузер просто имя, ничего не означает. Ты ещё больше удивишься, если узнаешь, что деревня Ирек, в которой родился Маузер, означает «Свобода».

Ася искренне сдерживала смех. И всё равно, собрав все три имени в кучу, получится, что Маузер из деревни Свобода влюблён в Зарю. Она не выдержала такого революционного каламбура и, мелко тряся плечами, ушла в комнату. Прошла мимо Ольгиного платья, подвешенного к люстре, хлопнула дверью второй комнаты.

За два года вторая комната – на трёх человек – постепенно освобождалась, и первой туда переехала Заря, затем Ася. Сначала они жили втроём с Любкой. Затейливый круговорот невест в квартире продолжался, обходя семейным счастьем эту троицу. Особенно переживала Любка. Каждое утро всматривалась в зеркало, пыталась определить изъян, безжалостно давила прыщи-«хотинчики», натиралась огуречным лосьоном, длинно и жирно подводила глаза и всё гуще кудрила волосы. Долго моргала отяжелёнными тушью ресницами, отчего на щёки ложилась тень и сыпались хлопья, дальше начинался разговор с круглым отражением лица. Любке становилось обидно до слёз, что она уже раз десять с беззаботно счастливым лицом отказывала и думала, что поток женихов не иссякнет, а он оборвался как-то внезапно и бесповоротно. На смену женихам появлялся затейливый рисунок морщин вокруг глаз, пока ещё малозаметный, но уже тревожный и неотвратимый.

Заря с годик пожила в этой комнате и, как только Володя переметнулся к Катерине, вернулась из этого, как она выразилась, «пи-пи… хранилища» в проходную комнату за необходимой «движухой».

Ася на эту тему не заморачивалась. Привыкая к новой жизни без родителей, немного прибарахлилась, осоколилась, сдала экзамены на водителя погрузчика и постепенно влилась в рабочую заводскую среду. Теперь она с улыбкой вспоминала тот поцелуй Раиса в контейнерах. Тогда она со страхом ожидала последствий диспетчерского озорства. Он пришёл в гости через три дня. Вызнал у Зари адрес и притащился поутру. Ася негодовала. В ожидании последствий поцелуя паниковала. Что она скажет родителям? Не убереглась. Три месяца, как выпорхнула из дома, – и нате вам, родители, подарок в подоле. Она спустилась вниз на вахту, он стоял и улыбался. Тогда его улыбка порвала сердце кривой раной, словно неаккуратно, мимоходом полоснули ножичком. Полоснули не убить, а побаловаться. И вот кровоточит, саднит, не забывается.

Наорала, прогнала. Успокоилась только с приходом «праздничных» дней. Да и Заря добавила ехидства, заметив, что уж больно строга Ася с гостем.

Ася не удержалась, расплакалась, рассказала.

Потом плакали обе, но по-разному. Ася – от безысходности, Заря – от Асиной тупости. Тогда Заря откровенно поведала все женские тайны. Ася, конечно, крепилась, делала вид, что ей всё давно известно и будто от Зари не узнала ничего нового, а самой приходилось краснеть и смущаться. А Заря беспощадно выгружала на неокрепшую женскую сущность новые подробности, обнажала бессмысленную смущённую покорность, разгоняла любовную горячность. Всё это надо было переосмыслить, переварить и передумать. Тогда Ася впервые обиделась на обман матери. Вспомнились непонятные телесные позывы при виде приглянувшегося парня. Теперь при таких же ощущениях смутно улыбалась, темнела зрачками и норовила сбежать.

Не успела Ася переодеться в халат, как в прихожей раздались громкие голоса. Они заполняли все уголки квартиры и перемешивались с хлопаньем дверей, трелью дверного звонка.

Ася вышла на кухню. Кажется, ничего не изменилось, Заря продолжала сидеть на коленях Маузера. Оба не понимали, откуда на кухне появился человек в серой футболке, чёрных брюках и почему он орёт, почему пытается стряхнуть повисшую на нём вахтёршу Мирославу.

– Не пущу без документов! – гарцевала вокруг мужчины Мирослава и, прикрывая рот рукой, бесконечно всхлипывала: – Батюшки-светы. Господи. Да что ж это делается?

– Вы кто? – в который раз спрашивала Заря у непрошеного гостя.

– Заткнись, дура! – голосит дядя и поворачивается к Мирославе: – Пусти, зараза. Какие документы? Я ж по-родственному побалакать.

Маузер улыбается, кивает.

– Сам дурак, – спокойно парировала Заря, обижалась на улыбку Маузера, пыталась уйти с колен.

– Я его не пускала, – выглянула из-за спины дяди вахтёрша. – Так он напролом. Я сейчас вызову милицию.

– Не надо милиции, – немного остыл гость. – Мне надо поговорить с Зарёй. Кто Заря? Ты? – ткнул пальцем в Асю.

– Она, – Ася кивнула на Зарю.

Дядька изумлён, не верит:

– Я ж не шутейно спрашиваю.

– Я не шутейно отвечаю. – Ася аккуратно собирает волосы под резинку.

– Если она Заря, почему сидит у хлопца на коленях?

– Приспичило, наверное. – Асю начинает утомлять этот разговор.

– Она и есть Заря, – подтверждает вахтёрша.

Дядя запыхтел, ногой потащил табурет на середину кухни, сел.

– Сын мне звонит. «Батя, – говорит, – женюсь». – Я ж, глупый, думаю, нехай женится, отдам с руками и потрохами. Я ж думал, приедут знакомиться, бычка, утку порежем, а у них уже шуры-муры налажены, заявление в ЗАГСе томится. Без денег, колец. Я ж из-за отцового упрямства сначала их звать принялся. А потом смотрю, и не нужно им вроде как нашего родительского благословения. А мне мамка гутарит: поезжай, Николай Николаевич, посмотри на невестку-то. И что я вижу? Падалица. Вошь в оправе.

Заря уже отлипла от Маузера, застегнула верхнюю и нижнюю пуговицу халата. Она уже догадалась, что за человек сидит на табуретке, и всей её смелости хватило только ему кисло улыбнуться.

Николай Николаевич, кажется, весь высказался.

– Ну? – ударил он себя по коленям. – Пришёл, невестушка, знакомиться, а теперь хочу узнать, как разбегаться будем. Мне от такой картинки совсем совестно тебя в дом кликать, потому как сыну моему крутое, несгибаемое «нет». Уверен, и мамка меня поддержит.

Заря обожглась о вулканическую кипучесть его глаз и устало передёрнула плечами. Растерянность, злоба, отчаяние выдавили на её бледном лице обильный холодный пот.

Маузер тоже, кажется, догадался, что это отец жениха Зари. Попытался высказаться.

– Абый. – Тут его брови задрожали, прикусывая губы, Маузер силился сдержать смех. – Абый, прости. Видит Аллах, я тут случайно. Пришёл поздравить Зарю со свадьбой.

– Ах ты сукин сын! – покачал головой дядька. – Может, и тебя в дом взять? С довеском? Иные с дитём берут, а мы с женихами гарем выстроим.

– Не обижайтесь на неё. Не со зла получилось. Бик зур рахмат этому дому. У меня своя невеста есть. Честное слово.

Николай Николаевич закатил набухшие от обиды глаза, резко встал, опрокинул табуретку. Она рикошетом пребольно ударила Мирославу по мизинцу ноги. Вахтёрша пискнула, рывком распахнула дверь.

– Я щас заведующую позову, – громко выкрикнула она в коридоре и судорожно нажала на кнопку лифта. Не дождавшись, хромая, заторопилась вниз.

– Нам пробитых талонов не треба, они ж только для одной поездки годятся. – Дядька прикладывал платок ко лбу, затылку и шёл к двери по тапкам, босоножкам, выставленным в коридоре ровными рядами. Запнулся, попал в чью-то тапочку, психанул: – Что… зачем… столько обувки, на кажный палец, что ли?