Сандро Веронези – Командир (страница 13)
Я прошу Бастино и Кардилло помочь мне исполнить приказ. Они рады-радехоньки расстаться с двумя неграми, которых вытащили из воды, подходят к молодому офицеру, берут его за руки и волокут в сторону рубки. Как он не похож на своего командира: даже в плачевном состоянии он излучает свет надежды, который пробирает сильнее холода. Я думаю: «Ara qua un tòso che «l conosse el vàlore déa vita»[33]. Знаком показываю его командиру двигаться передо мной, но к нему не притрагиваюсь. Он проходит мимо своих четверых моряков, превратившихся в ледышку, и даже не удостаивает их взглядом. Идет мимо матросов, выносящих тело Степовича, и даже их не видит. Спускаемся вниз.
В офицерской каюте собрались, с одной стороны, Тодаро и Фратернале, а с другой – командир и Реклерк, укутанные в теплые военные шинели. Я стою за ними. Парень меня не беспокоит, но другой мне не нравится. В кармане жилета сжимаю рукоятку кинжала, которые Тодаро раздал нам перед отплытием. Ведь никогда не знаешь.
Тодаро разливает по рюмкам коньяк и угощает бельгийцев. Реклерк благодарит и глоточками вкушает аромат, обозначающий для него возвращение к жизни. Другой махом опрокидывает рюмку, не говоря ни слова. Тодаро просит парня перевести и обращается к командиру:
«Ваше имя?»
Тот понимает без перевода: «Фогельс».
«Éora el capìsse, el vècio: el gà dìto sòeo na paròea e el gà zà contà na bàea…»[34] Тодаро продолжает смотреть на него: «Корабли, идущие под нейтральным флагом, обязаны зажигать огни. Почему вы плыли с погашенным светом?»
Реклерк переводит. В ответ мы слышим единственное слово: «Поломка».
Тодаро кивает: «Понимаю. А почему открыли огонь?» Снова перевод, и снова односложный ответ: «Война».
Следующий вопрос серьезный: «Что за груз вы везли?. Parché xé tuto là»[35]. На этот раз по окончании перевода Фогельс не отвечает, стойко выдерживает взгляд Тодаро и молчит, как будто набрал в рот воды. Тодаро обменивается взглядом с Фратернале: это молчание – дороже золота и означает, что мы не зря потопили нейтральный корабль. «Ладно, – коротко отрезает Тодаро, – сейчас вопрос спасения – главное. Сколько шлюпок вы спустили на воду?»
Перевод. Ответ: «Две».
Тодаро снова кивает. Смотрит на Фратернале, на Реклерка. Смотрит на меня. Говорит: «К этому времени все остальные, должно быть, уже покойники».
Тодаро следует за Реклерком и Фогельсом к шлюпке. Потерпевшие кораблекрушение, вынутые из воды и укутанные в теплые одеяла, поднимаются наверх, выискивая себе местечко, где бы расположиться. Тодаро обращается к Фогельсу: «Надеюсь, вы понимаете, что я не могу принять вас на борт, не так ли?» Реклерк переводит. Оба согласно кивают. Джиджино и Несчастный Бечьенцо раздают морякам на шлюпке тушенку, сгущенное молоко, галеты. С помощью Реклерка Тодаро обращается к Фогельсу: «У вас есть с собой карты, буссоль, компас?» Они у них есть. «Я снабжу вас запасом еды и питьевой водой. Мы находимся по курсу север 31° 80», запад 31° 30». Куда вы собираетесь двинуться?» – «На Мадейру».
Потемнев в лице, Тодаро всматривается в мрак горизонта, и я знаю, о чем он думает, он думает о том же, о чем думаю я: ea scorta inglese i gà sbandonà, no i li ciaparà indrìo[36]. Мадейра отсюда, наверно, в шестистах милях, если не больше. У капризной вдовы настроение снова изменилось, океан вспучился, поднялся пронзительный ветер, который кто знает, откуда дует. Мы с Тодаро одновременно смотрим на часы, сейчас ровно шесть. Отныне мы все делаем вместе, потому что мы снова думаем с ним одинаково или, точнее, как в данном случае, ничего не можем придумать. Что их ждет в конце, до нас обоих не доходит. Наконец, раздается его голос и заполняет пустоту словами, от которых me àssa a bòca vèrta[37]. «Держитесь курса и прислушивайтесь к морю, – говорит он. – Я отыщу вторую шлюпку и возьму вас на буксир. Обещаю».
Реклерк, не веря своим ушам, как и я, переводит Фогельсу слова командира. Потом говорит: «Благодарю», видя, что его капитан и на сей раз в своем репертуаре. Они забираются в шлюпку. Отдают швартовы. Шлюпка опасно раскачивается.
27. Реклерк
…посреди Атлантики, в дырявой, пропускающей воду шлюпке я смотрю на своих товарищей и вижу, что они все намного старше меня, «Кабало» не был военным судном, это был грузоперевозчик, весь его экипаж состоит из старых, усталых, выдохшихся моряков с грубыми, мозолистыми руками, безропотно готовых умереть, не чета тем молодым удалым итальянцам с потопившей нас подлодки, удаляющейся с шумом, с ее нелепым командиром, тоже, кстати, молодым, в коротких штанах и броне на торсе, выпирающей из-под майки, я спрашиваю Фогельса, что он думает о нем, тот отвечает мне с присвистом на фламандском, мне не нравятся люди с такой бородой, он был босиком, говорю я, в семейных трусах, говорит он, ну да, в семейных трусах, повторяю я, тем временем мы попиваем сгущенное молоко в банках под названием «Шарлеруа», как мой город, потом умолкаем, и дрожим от нестерпимого холода, и молчим, прилипая друг к другу, Фогельс опытный мореход, но он неотесан и груб, из Остенде, капитан, не способный поддерживать моральный дух своих моряков, черт побери, давай-ка попробую я их рассмешить и немного согреть, и говорю по-французски, в Шарлеруа, когда я был маленьким, жил молочник, у которого была дочь вот с такенными сиськами, мой кузен говорил, что молочник продает молоко, которое по утрам сцеживает его дочь, и я ему верил, но на меня никто не обращает внимания, все как будто парализованы, цепляются за последнюю соломинку, лишь один говорит, Кодрóн, верзила с выпученными глазами и надувшейся жилой на лбу, ты, Реклерк, нам зубы не заговаривай, отвечает он на фламандском, не вернутся за нами эти фашисты, а ты откуда знаешь? спрашиваю я его, потому что они проклятые фашисты, отвечает он, так отчего же они не бросили нас в море, для чего спасли, пообещали вернуться? но он меня не слушает, ты веришь фашистам, Реклерк, повторяет он дважды, поднимается, не дождавшись моего ответа, и всей своей тяжестью протискивается сквозь живую стену тел, сбившихся на шлюпке, и проходит через их заслон на другую половину, подальше от меня, на корму, в тот час, когда ночь меркнет и вскоре наступит заря, и тогда я снова обращаюсь к Фогельсу, стараюсь задеть его побольней, англичане исчезли, мы перевозили их самолеты, нас из-за них разбомбили, а они нас бросили здесь, потому что мы для них ничего не значим, однако Фогельс едва прищурил глаза и на этом закончил дискуссию, но я не унимаюсь и говорю, что слыхал в порту перед отплытием, будто мы вступаем в войну на их стороне, охотно хотелось бы верить, потому что я, ей-богу, не вижу причин, по которым мы перевозим их самолеты, и на этот раз Фогельс реагирует, поворачивается ко мне и смотрит, и я вижу географическую карту на его лице с горными рельефами морщин, его сверлящие глаза, каплю под носом, все кончено, Реклерк, подрочи напоследок, думая о дочери молочника, и да упокоится душа твоя в мире, но я не собираюсь сдаваться и говорю ему, что верю итальянскому командиру в семейных трусах, что он за нами вернется, но тот едва поводит бровью, а я настаиваю, говорю, что смотрел ему в глаза, что он немного чокнутый, это точно, соглашается Фогельс, уже полдень, или, может, нет, еще только раннее утро, или близится вечер, трудно что-то сказать, солнца не видно, день серый, океан такого же свинцового цвета, как и небо, сливаются вместе, собачий холод, на теле засохла соль, но я не сдаюсь и придумываю другую затею, остатками голоса провожу перекличку, как в школе, чтобы знать, кто умер, и доказать другим, включая себя, что мы-то пока еще живы: Хендри, Дост, Ламменс, Ван дер Бремпт, Ритс, Кодрон, Хейнен, Десолей, Мбамба, фон Веттерн, но, во‑первых, эта перекличка неполная, я не помню всех имен, а во‑вторых, никто не отвечает, из чего следует вывод, что все они мертвы, но я вижу, что они живы, сидят передо мной, прижавшись друг к другу, как пингвины, только не отвечают и даже меня не слышат, Дост выбрасывает в море пустую пачку от печенья, у старика Ван дер Бремпта закончилась во фляге вода, Хендри крестится и молится, Ритс напустил в штаны, чувствуется по запаху мочи, только Ламменс и Мбамба подхватывают мою игру и отвечают «на месте», но еще есть те, кто не отвечает, поскольку попали в другую шлюпку, и что с ними сталось, одному Богу известно, вот банка из-под сгущенки медленно погружается в океанскую воду, легко представить, что и они погрузились точно так же и что то же самое неизбежно ждет нас…
28. Пома
Капюшон штормовки натирает шею, я ее не ношу, но сегодня я единственный, кто явился в штормовке. Все знают почему: почему я здесь, на лодке, а лейтенант Степович в гробу, покрыт итальянским флагом. Он погиб вместо меня. Командир знает, что я чувствую, когда я спросил у него, можно ли мне с нашим начальником похоронить его в море, он не ответил мне «нет», Пома, у тебя сломана рука, он сказал мне «да» и обнял, как когда-то обнимал лейтенанта. Сейчас командир открыл прощальную церемонию и говорит:
«У подводников нет надгробных плит и могильных крестов. Мы провожаем лейтенанта Данило Степовича, итальянца, погибшего героической смертью, нашими слезами и коралловым крестом. Кораллы любил и другой наш герой, моторист Винченцо Стумпо, ныряльщик за кораллами из Торре-дель-Греко, память о котором в наших сердцах не умрет».