Оцененный (2009)
От: Марко Карреры
Кому: Джакомо – jackcarr62@yahoo.com
Отправлено через – Gmail – 12 апреля 2009 г. 23:19
Тема: Фото Летиции
Дорогой Джакомо,
мне удалось пристроить мамин фотоархив! Тут, конечно, больше удачное стечение обстоятельств, но я ведь тоже старался. Так что теперь дом наконец можно продавать.
Вообще, заниматься маминым наследием мне по многим причинам было гораздо сложнее, чем папиным, и должен признаться, на самом деле я не слишком-то напрягался: эти тысячи фотографий, по правде сказать очень красивых, меня немного смущали, а иногда и ранили; глядя на портреты архитекторов и художников, с которыми мама вместе работала, я не мог не задаваться вопросом, кто из них был её любовником; и сердце моё сжималось каждый раз, когда, видя всех этих людей, все эти шедевры, весь этот огромный мир вокруг неё, я понимал, что для папы там никогда, даже в самом пыльном, самом заброшенном уголке, места не оставалось. Да, в его свершениях, всех этих моделях, макетах, подборке «Урании», мамы тоже нет, но нет и никого другого, это безлюдный, пустынный мир отшельника Пробо. А в маминых работах мир, напротив, полон разнообразных мужчин и женщин, произведений искусства и архитектуры, арт-объектов, губ, сигарет, улыбок, болтовни, платьев, туфель, музыки, пейзажей, и та, кто сделала эти фотографии, всегда в центре всего этого, всё вертится вокруг неё, всё до последней детали – кроме Пробо. Вот что меня останавливало. Наверное, я ревновал или что-то в этом роде. Но жизнь – странная штука: при всей моей пассивности этот архив тоже удалось пристроить. Фонд Дами-Тамбурини. Знаю, название тебе ничего не говорит, как не говорило и мне, пока я совершенно случайно не столкнулся с этим Луиджи Дами-Тамбурини: сам он из Сиены, наследник весьма солидного состояния, включающего многочисленную недвижимость, землю, озеро (!), плотину (!!), а главное – небольшой, но очень крутой банк с собственным фондом, специализирующимся на иконографии двадцатого века. А вышло всё так: один приятель предложил мне принять участие в благотворительном парном турнире «вслепую», организованном «Питти Иммаджине» в парке Кашине в рамках недели мужской моды «Питти Уомо», где всегда полным-полно селебрити и их кавалеров-жиголо, тех, что никогда не бросают улетевшие мячи обратно на корт, а я как раз снова начал играть более-менее регулярно, я в хорошей форме, я всё ещё силён, вот и заявился в квалификацию. Турнир «вслепую», если ты не в курсе, это такое соревнование в парном разряде, где состав пары определяется жеребьёвкой перед каждым следующим раундом. До полуфинала я дошёл довольно легко, а там мне выпал этот Луиджи Дами-Тамбурини. В смысле, в качестве напарника. Он, не стану жаловаться, был довольно неплох, хотя техника, конечно, ужасная, так что, несмотря на пару тысяч его двойных ошибок, мы всё-таки выиграли. В финале нас снова поставили вместе, и вот это была битва: соперники оказались сильны, но я поймал кураж, а Дами-Тамбурини ошибался чуть реже, и финал мы в итоге тоже взяли. Он, то есть Дами-Тамбурини, был доволен как слон, благодарил Бога, что ему дважды подряд выпал столь удачный жребий, и, чтобы выразить мне свою безграничную признательность, пригласил поужинать на виллу в Вико-Альто, неподалёку от Сиены, сперва один раз, потом другой, а в ходе ужина поинтересовался моей жизнью и поведал о своей. (Так, среди прочего, я мимоходом узнал, что он азартный игрок и что вилла, куда он пригласил, пару раз в месяц превращается в игорный дом, но о своём прошлом упоминать не стал.) Тогда же он рассказал мне о фонде, который собирает частные фотоархивы, коллекции афиш, плакатов, открыток и тому подобного, относящиеся к искусству двадцатого века. Вот я и обмолвился про мамины фотографии – так, удочку забросить. Он ответил, что сам фондом не занимается, но тут же позвонил президенту и передал мне трубку, а уж тот, пыхтя от усердия, назначил мне встречу буквально на следующий день. В общем, отвёз я его на пьяцца Савонарола, показал архив. А показав, и перерыв для этого весь тот бардак, что она оставила, сам неплохо его рассмотрел, можно сказать, впервые, поскольку, повторюсь, меня каждый раз что-то удерживало от того, чтобы взять его в руки, и понял, насколько бесценно это сокровище: там, Джакомо, сотни прекрасных портретов архитекторов, дизайнеров и художников, все чёрно-белые, причём раздел, посвящённый женщинам-архитекторам, если не самый полный в Италии, то очень близко к тому; есть несколько прекрасных серий, которые я никогда раньше не видел, об этапах создания предметов из пластика (светильников, стульев, столов), от первых рисунков до заводской штамповки; задокументированы практически все выставки радикальных архитектурных групп шестидесятых-семидесятых, множество примеров визуальной поэзии, есть и весьма захватывающий раздел, посвящённый «ангелам грязи» 1966 года, о котором я даже не подозревал; и на одной из этих фотографий, единственной, только представь, Джакомо, в толпе приятелей-«ангелов» возникает папа в болотных сапогах и плаще, и фонарь у Национальной библиотеки освещает его улыбку и сигарету во рту. В потоке отпечатков и негативов, накопленных мамой за всю жизнь, это единственное проявление его существования. Просто чудо, что мы вообще появились на свет!
Этот президент фонда старательно демонстрировал, как впечатлён материалом, но, по-моему, больше притворялся: кажется мне, что Дами-Тамбурини просто велел ему забрать всё подчистую, и дело с концом, а как дошло до планирования операции по передаче, он предложил мне двадцать тысяч. Но я отказался, мол, ничего мне не надо, чем поразил его до глубины души. Как-так ничего? Ещё не хватало, говорю, это же дар фонду, вы оказываете мне услугу. Тогда он взглянул на меня, взглянул очень внимательно, словно оценивая. Не знаю, доводилось ли тебе сталкиваться с подобным оценивающим взглядом – со мной, во всяком случае, такого раньше не случалось, но уверен, там, в гостиной на пьяцца Савонарола, этот человек меня оценивал, то есть задавался вопросом, правдив ли я, жаден ли, стоит ли предлагать мне соучастие в его махинациях. Доказательств у меня, разумеется, никаких, но пока он разглядывал меня, я и в самом деле «понял», что этот человек – самый настоящий бандит, что он ворует деньги: такая вот у меня была странная, но совершенно чёткая уверенность. В конце концов он, вероятно, сообразил, что рисковать не стоит, и «принял» мой дар, но был явно разочарован – думаю, знай он с самого начала, что я собираюсь передать архив безвозмездно, не удосужился бы даже приехать.
Итак, дорогой Джакомо, теперь следы маминого пребывания на этой земле не «исчезнут во времени, как слёзы под дождём»[28]. Теперь в фонде Дами-Тамбурини хранится дар Летиции Калабро, а дом на пьяцца Савонарола официально выставлен на продажу, пусть даже агент, которому я поручил это дело, мой бывший одноклассник Ампио Перуджини (помнишь его? Тот, что багровым родимым пятном на глазу, когда-то оно тебя здорово пугало) твердит, что сейчас, после обвала субстандартного ипотечного кредитования, финансового кризиса и прочая, и прочая, рынок недвижимости окончательно рухнул. Что я могу сказать? Будем надеяться на лучшее. Продавать за бесценок я точно не стану. Заплатят по справедливости – чудесно, нет – подожду ещё.
Уж терпения мне не занимать, верно, братишка?
Извини за глупый вопрос, но всё-таки жду ответа
и обнимаю сквозь экран
Марко
Крестный путь (2003-2005)
Первые симптомы рака проявились у Пробо Карреры вскоре после того, как он заявил о намерении перебраться в Лондон. На самом деле к тому времени он уже был болен, хотя ещё и не подозревал об этом – или, может, подозревал, не зная точно, то есть что-то чувствовал, и это хотя бы частично объясняло странность принятого решения, ведь речь шла о действии, для него поистине неожиданном: уехать из Флоренции, бросить дом на пьяцца Савонарола, лабораторию, макеты, модели поездов и переехать в какую-то мифическую квартирку, которую ещё нужно приобрести, причём непременно в квартале Мэрилебон, где он, похоже, оставил своё сердце ещё со времён поездки то ли по работе, то ли по учёбе, совершённой в пятидесятых вместе с его другом Альдино, двадцати чудесных дней в компании некой аристократической семьи, друзей Мансутти, владельцев огромного здания на Кавендиш-сквер. Но кто, спрашивается, об этом знал? Никто. В Лондон Пробо с тех пор возвращался только дважды: первый раз, десять лет спустя, он из безумной любви к Летиции снял номер в дорогущем отеле «Лэнгхэм», буквально в соседнем квартале, – тогда они ещё любили друг друга и были счастливы; другой раз, ещё десять лет спустя, когда счастьем уже и не пахло, приезжал вместе со всей семьёй на пасхальные каникулы 1972 года в ходе организованного им самим визита по линии флорентийского отделения Союза инженеров, советником которого в то время числился. По вине агентства, которому он предоставил лишь пару вводных, а именно бюджет и требование ночёвки в Мэрилебоне, Пробо тогда вынужден был ютиться с Летицией и тремя детьми в двух микроскопических комнатушках отеля на Чилтерн-стрит, настолько крохотного, что и Летиция, и многие другие их спутники просто со смеху помирали. Однако сам он пребывал в полнейшем восторге, потому что снова очутился в Мэрилебоне, и одного этого факта хватило, чтобы ему стало хорошо. Но кто, спрашивается, об этом знал? Никто.
