Несомненно, именно вмешательство Ирены удержало её родителей вместе. Что, как уже было сказано, в свою очередь несомненно предопределило их собственное будущее и будущее Марко – поскольку с того дня в семье окончательно возобладали здравый смысл, доброжелательность и самоотречение ради так называемого (и в основном предполагаемого) блага детей. Не то чтобы это могло сработать – Летиции и Пробо вполне хватало интеллектуальных способностей понять: несчастье остаётся несчастьем, даже когда становится осознанным выбором, а если брак с некоторых пор приносит одно только несчастье, детям его тоже не избежать. Но именно интеллектуальные способности защитили их от иллюзий, что это несчастье – всего лишь случайность, небольшое осложнение, возникшее между головой и шеей, поскольку, хоть мало-мальски честно окинув взглядом собственное прошлое, оба вынуждены были признать, что там ни разу не пробегало и тени счастья: они были несчастливы изначально, даже не успев познакомиться, и сами же, независимо друг от друга, становились причиной собственных бед – так вырабатывает холестерин человеческий организм, – и единственный краткий период счастья, который они познали в совместной жизни, случился в самом начале их союза, когда они только влюбились, поженились и обзавелись детьми. В общем, тем вечером, вмиг прекратив скандал, они остались вместе, чтобы, как и раньше, не выносить друг друга, причинять друг другу боль и вполголоса переругиваться до конца своих дней.
В вопросе будущего Марко им тоже пришлось пойти на компромисс. Летиция изо всех сил постаралась выбросить из головы то, что её психоаналитик именовал мифом о колибри (в котором её кроха-сыночек так и не начал расти, поэтому его гармоничная красота не досталась ни одной женщине, кроме неё самой, и т. д.), и принять точку зрения Пробо, считавшего, что нужно использовать любые достижения науки, лишь бы помочь мальчику вырасти, – пожертвовав на этот алтарь блестящие идеи о росте и форме, выработанные после прочтения (в полном объёме, что бы там ни утверждал Пробо) трактата Дарси Вентворта Томпсона. Пробо же решил воспользоваться выпавшим ему лотерейным билетом не для самоутверждения, что сделало бы его ещё более одиноким, а как нежданной возможностью снова разделить с женой, которую, несмотря ни на что, всё ещё любил, что-то очень важное. Поэтому, взяв Летицию с собой в Милан, чтобы та могла лично познакомиться с доктором Вавассори и составить представление о серьёзности его работы, он дал ей карт-бланш на независимую проверку надёжности предложенной терапии и клятвенно пообещал не принимать окончательного решения без учёта её мнения. В итоге Летиция самостоятельно прошла тот же путь, который Пробо – тоже в одиночку – проделал за предшествующие месяцы, и поняла, что предложенная миланским специалистом программа действительно была единственной возможностью, которую тогдашнее научное сообщество могло предложить, чтобы помочь Марко вырасти. И пусть это не было в полной мере совместным действием, но, по крайней мере, они впервые за долгое время двигались в одном направлении.
Первое письмо о колибри (2005)
Марко Каррере
виа Фолько Портинари, 44
50122 Флоренция
Париж, 21 января 2005 г.
Как ты там, Марко?
Прошу, не считай меня чокнутой, лицемеркой или того хуже только потому, что я снова появляюсь вот так, из ниоткуда, как ни в чём не бывало. Просто я соскучилась. Соскучилась по тебе. Одно лето, всего одно, не приехала в Болгери – и уже задыхаюсь. И понимаю, что мне ужасно нужно хотя бы просто увидеть тебя, пусть даже мимоходом, как это бывало каждый год в начале августа на протяжении целых двадцати пяти лет, пусть даже просто переброситься парой слов на пляже... Я не могла не написать – три года сопротивлялась, но больше не могу: решай сам, отвечать или нет. Если нет – я пойму, ведь я сама тебя оттолкнула. Такого не забудешь. Но пишу я не поэтому, Марко. Я пишу, потому что на прошлой неделе у меня на несколько дней перед отъездом в Нью-Йорк останавливалась подруга, и у неё с собой был позавчерашний номер «Манифеста» со статьёй об ацтекской выставке в музее Гуггенхайма, куда ей хотелось сходить. В этой прекрасной статье говорилось о священных животных и человеческих жертвоприношениях, и ещё о том, что для ацтеков конец света был близок и неизбежен, но его вполне можно было отсрочить, задобрив богов человеческой кровью. А в самом конце отчего-то – тут у меня аж сердце защемило – говорилось о тебе.
«В отличие от индуизма, ислама и христианства, где участь человека после смерти (реинкарнация, попадание в Рай или Ад) зависит от того, как человек жил, у ацтеков, если не считать царей, которые сами были богами, посмертная участь зависела от того, как и когда человек умер. Самая печальная судьба ждала того, кто умер от старости или болезни: его душа низвергалась на девятый, самый нижний уровень Ада, в тёмный и затхлый Миктлан, где и должна была оставаться до скончания веков. Тот, кто утонул или был поражён молнией, отправлялся в Тлалокан, царство бога дождя Тлалока, где жил в роскоши и изобилии. Женщины, умершие при родах, произведя на свет будущих воинов, на четыре года присоединялись к свите солнца, но после превращались в жутких ночных духов, обречённых вечно бродить по миру. Наконец, воины, погибшие в бою, и жертвы, убитые на алтаре, становились соратниками солнца в его ежедневной битве с тьмой, но через четыре года превращались в колибри или бабочек.
И сегодня, когда сама цивилизация ацтеков погрузилась в Миктлан, мы по-прежнему задаёмся вопросом, что это были за люди, которые величайшим счастьем почитали после героической смерти превратиться в колибри».
Прости, Марко. Натворила я дел.
Прости.
Луиза
未来人 (2010)
Мирайдзин, что по-японски значит «Человек будущего», появилась на свет 20 октября 2010 года. Или, для тех, кто обращает внимание на такие вещи – а её мать, Адель Каррера, обращала, – 20.10.2010. К тому времени, как Адель сообщила отцу, что беременна, имя и дата уже обсуждению не подлежали. «Это будет новый человек, папа, – выросшая в Риме, она всегда говорила «папа́». – Человек будущего. И родится этот человек в особый день». «Ясно, – ответил Марко Каррера, – а отец-то кто?» Этого Адель ему не сказала. И на все «как», «почему», «в каком смысле», «как ты собираешься»: ничего. Не сказала, и всё тут. Адель была девушкой честной, открытой – и это, учитывая всё, через что ей пришлось пройти, было просто чудом, – но в то же время ужасно упрямой и, если уж что решила, совершенно непреклонной. В данном конкретном случае решение было принято: нет отца – и точка. Марко Каррера понимал, что не стоит давить, скандалить, требовать: он не первый раз в жизни сталкивался с непредвиденным и давно понял, что непредвиденное приходится принимать. Как бы это ни было непросто. Растя дочь, он настаивал, чтобы она свободно высказывала свои мысли и училась их аргументировать, а потому представлял, что совсем скоро она упорхнёт, – даже, скорее, готовился к этому. И вдруг обнаружил, что улетать она не собирается, а хочет остаться с ним. Адель заявила это прямым текстом, с обескураживающей откровенностью: я не собираюсь уезжать от тебя, папа, ты был и по-прежнему остаёшься потрясающим отцом, а раз ты смог быть им для меня, сможешь и для Мирайдзин, Человека будущего. И на все «да как», «да при чём здесь», «да что ты несёшь», «да ведь это же другое»: ничего.
Надо сказать, что чувства, которые отец испытывал к дочери, были весьма сложными: он, разумеется, любил её больше всего на свете – и это чистая правда, поскольку с момента воссоединения Марко, пожертвовав практически всем, полностью посвятил себя ей; но при этом жалел, особенно когда вспоминал, до чего опустилась её мать, и вдобавок чувствовал себя виноватым за то, что не смог дать ей нормальной жизни, на которую имеет право каждый ребёнок; а ещё тревожился о ней и её душевной стабильности, хотя нить, которая снова возникла в Мюнхене во время annus horribilis[16], бесследно исчезла, стоило только Адели переехать во Флоренцию, и в течение следующих девяти лет девочка не проявила ни малейшего признака выпадения из реальности. Эти девять лет Марко прожил на одном дыхании, с невероятным, если задуматься, оптимизмом и чувством лёгкости, учитывая то, что за это время он успел потерять Луизу, отказаться от академической карьеры, лишиться одного за другим обоих родителей, вновь обрести Луизу, окончательно рассориться с братом и снова потерять Луизу. Все события уместились в один чудовищный период, который Марко оттрубил, если можно так выразиться, на нижней палубе: вставал на рассвете, работал как вол, ходил по магазинам, готовил, справлялся с миллионом мелких дел, да ещё успевал заботиться о дочери, матери, отце и всей прочей отаре. Он, Марко, не позволял распасться крохотному, очень хрупкому мирку, который без него исчез бы с первым же дуновением ветра, и это ощущение придавало ему невиданные ранее силу и смелость; а сам он тем временем успел подготовиться к тому, что этот мирок всё равно исчезнет, поскольку, как он прекрасно знал, todo termina[17], и через какую-то тысячу лет Венеция совсем уйдёт под воду, и, как он знал ничуть не хуже, todo cambia[18], и примерно через тринадцать тысяч лет из-за явления, именуемого «предварением равноденствий», на Северный полюс небесной сферы станет указывать вовсе не Полярная звезда, а Вега – но есть множество путей к концу и множество способов измениться, так что задачей Марко было служить пастырем, провожающим людей и вещи к достойному финалу и к правильным переменам. Целых девять лет.
