Сандра Ньюман – Джулия [1984] (страница 62)
Она также осознавала свою роль как одного из живых предостережений, которыми славилось и, собственно, привлекало клиентов это кафе. Конечно, ее внешность не была такой одиозной, как у большинства. При виде некоторых уродливых существ, которые, крадучись и ковыляя, пробирались в ее угол зала, она сама поеживалась. И, однажды увидев себя в зеркале в кафе, подумала: «А вот и одна из них». Рваная рана на лбу от крысиного укуса затягивалась неровно и придавала ей зловещий вид. Челюсть распухла в том месте, где были выбиты два зуба, а десны нагноились. Кисти рук — о них тушили сигареты — покрылись круглыми рубцами, да еще и бесформенными шрамами от частых побоев. Сломанная рука срослась в странную утолщенную клешню, а указательный и средний пальцы торчали когтями и не двигались. Кончики всех пальцев представляли собой кровавую корку, из которой только начинали пробиваться ногти. Множественные увечья ног мало-помалу заживали, но она все еще хромала и не могла стоять прямо. Были и менее явные признаки: пожелтевшая кожа, редкие и безжизненные волосы, вялое, недоуменное выражение лица. Она отвернулась от зеркала и поспешила назад к своему столику — ни дать ни взять живой труп.
Фаза жизни, именуемая «Кафе „Под каштаном“», бесславно завершилась в тот день, когда через порог переступил Амплфорт.
Джулия узнала его не сразу. Она видела только жуткую — кожа да кости — худобу и шаткую походку очередного нелица. Пробираясь через зал, он опирался на каждый стол, шумно отдувался и растягивал в заискивающей улыбке беззубый рот. Определенно прямиком из минилюба: проплешины от выдранных волос все еще кровоточили. Джулия напряглась, предполагая, что он с ней заговорит, как часто поступали те, кого только что выпустили. Через пару недель люди обычно теряли вкус к такой компании. Их жалкий лепет и отчаянные мольбы — это так плохомысленно. Почем зря возвращает тебя в прошлое.
Она испытала шок, поняв, кто это, и еще более сильный шок — увидев, что он вознамерился к ней подсесть, хотя в глазах его не было и признака узнавания. Это было скорее инстинктивное движение зверя, который тяготеет к себе подобным.
Болезненно кряхтя, он тяжело опустился на стул и улыбнулся своей жуткой безадресной улыбкой, когда подошел официант, чтобы налить ему джина. Джулия с облегчением подумала, что, возможно, он не будет к ней приставать, и опять обратилась к «Революционной санитарке III: Мирабелла». Но стоило официанту отойти, как Амплфорт подался вперед и доверительно выдавил:
— Вы наверняка уже заметили, что я собой представляю. Очень прошу меня простить… видите ли, это все из-за одного стихотворения. Я не мог придумать рифму к «битве» и оставил какое-то ужасное слово. А какое — запамятовал. Они проявили необычайную доброту — извлекли его из моей головы.
С этими словами он потрогал свою макушку, на которой зияла необычная рана. Как будто вглубь черепа прорыли траншею. Амплфорт любовно погладил это углубление.
Она знала, что не следует его поощрять, но невольно заговорила успокоительным тоном:
— Вам надо попробовать суп. Здесь он очень хорош. Подается с поджаренным хлебом.
Амплфорт продолжал, как будто не услышал:
— Ужасное слово. Рифмуется с «битвой». Но я еще и опускался до всякой грязишки… — он перешел на шепот, — до злосекса. Я бы никогда о нем не упомянул, но все знают. Это написано у меня на лице.
Его рука опустилась ниже и дотронулась, как бы в опытных целях, до лица. По всей видимости, он нашел, что искал. Рот его болезненно искривился, глаза закрылись.
От отчаяния Джулия продолжила:
— Все в порядке. Но как бы то ни было, здесь об этом говорить не стоит. Попробуйте суп. Он в самом деле неплох.
Амплфорт благодарно кивнул и открыл глаза. Ему, по всей вероятности, только теперь удалось как следует ее разглядеть. Жутко содрогнувшись, он выкрикнул:
— Это ты? Я разрушил и твою жизнь тоже? О, я тебя погубил!
Заслышав эти слова, она чуть не сбежала. Отчего нелица не могут оставить тебя в покое? Мерзкие людишки! Каждому ясно, почему их надо расстреливать.
Но по ее ощущениям, что-то в этой мысли было не совсем верно. На вкус она отдавала суррогатным джином с тошнотворной сахариновой смесью. То яростное чувство, которое все время таилось под поверхностью ее сознания, вырвалось наружу. Глотнув джина, она перевела взгляд на лицо Амплфорта, все в желтых и лиловых синяках, и ее душу наполнило леденящее сострадание. Джулия знала, что чувство это неправильное, но сейчас различие между правильным и неправильным стерлось. Она и сама — нелицо. Как ни поступи, хуже не будет.
— Вовсе ты меня не погубил, — сказала она. — Напрасно так думаешь.
— Не погубил? — робко переспросил он. — Тогда кто ты?
— Мы же с тобой знакомы. Я Джулия.
— Джулия, — смиренно повторил он. — Правда? А кто это?
— Мы вместе читали стихи. Ты называл меня своей абиссинской девой. Помнишь?
— Неужели? Странно: что же я имел в виду?
— Это из стихотворения:
Тут он заслонил руками искаженное страхом лицо и вжался в спинку стула. Но когда Джулия умолкла, он робко наклонился вперед и сказал:
— Ты это помнишь наизусть? Не говори ничего… не надо, пожалуйста! Только ответь, помнишь или нет.
— Да. Это я помню, и еще другое — про солдата. «Стал некий уголок, средь поля, на чужбине…» Но декламировать не буду.
— Я все это забыл. — Он опять прикоснулся к макушке. — Ничего не осталось. Все убил своими грязными делишками. Все ушло навеки из этого мира.
— Ну почему же, ничего не ушло. Сам видишь: я помню.
— Нет, — сказал он просто. — Они сказали, что я все убил, и это правда. Поэзия ушла. Даже если я вспомню слова, они окажутся мертвыми.
И тут она поняла, что с ней дело обстоит точно так же. Слова ей знакомы, но больше не трогают сердце. А лишь напоминают о ее порочности.
— Ничего страшного, — выговорила Джулия, опять впадая в отчаяние. — Только послушай: по телекрану сейчас песню передают. Она ничуть не хуже. А даже лучше. Вот такие песни люди по-настоящему любят.
Он кивнул, глядя на нее доверчивыми глазами. Но уже в следующий миг вновь задрожал и выдавил:
— А ведь я тебя узнал! Ты — Джулия! Я выдал им твое имя. Я сказал им. Да-да, я тебя погубил!
— Ну и ничего страшного. Ты же видишь: я в порядке.
— Нет, я им сказал… и эти таблетки, что ты мне дала. Я должен был умереть, но мне не позволили. Таблетки у меня изъяли, когда я пошел в гости к брату. Мой брат! Его утопили. В комнате сто один. Я его предал! Ох, какая мерзость!
— Да нет же, — возразила Джулия. — Я уверена, все было по-другому.
— Нет, именно так. «Джеффри! Не меня!» Вот что я сказал. Это показывали в телекране. Он так отчаянно отбивался.
— Но по телекрану же часто показывают выдумки. Я работаю в отделе литературы, поэтому знаю. И даже будь это правдой, мы все поступали одинаково. Но скорее всего, это ложь.
— Ложь? Не думаю… но у меня мысли путаются. А ты кто? Я, кажется, забыл.
— Меня зовут Джулия.
— Ах да. Это ты меня предала. Я помню. Мне сто раз об этом говорили.
— Все верно. Я и рада была бы тебя спасти, но у меня не было выбора.
— Да, — сказал он попросту. — В том-то и ужас. Выбора нет, а проживать все это приходится так, будто он есть.
В этот момент что-то изменилось в доносящейся из телекрана музыке. Струнные начали повизгивать, духовые — дудеть на полтона ниже. Голос сделался грубым и глумливым. В нем появилась желтая нотка — желтизна зараженной воды, гепатитных глаз и умирающей кожи. Он пропел:
Прижав руки к лицу, Амплфорт зарыдал:
— Ну почему люди так поступают! Почему я так поступил? О, брат мой!
Для Джулии кафе «Под каштаном» на этом закончилось. Теперь каждый раз, когда ей хотелось туда отправиться, на ум приходила эта песня, а с нею — воспоминания об Амплфорте, который, пряча лицо в ладони, рыдал, — и она с содроганием отказывалась от этого намерения. А кроме того, было испорчено удовольствие, получаемое ею от телекрана. В каждом доносящемся из него голосе обнаруживалась эта грубая желтая нотка, привкус дурного джина с сахарином. И всякий раз у нее внутри яростно ворочалось все то же чувство, требующее появления на свет.
Теперь Джулия рано утром выходила из общежития и часами слонялась по зимним улицам. В сырую погоду она иногда шла в министерство, рассчитывая укрыться в своей подсобке, но ее вечно изгонял телекран. Тогда она переходила под навес автобусной установки, затем на стацию метро, а под конец в музей войны или на патриотическую ярмарку. Когда погода была особо мерзкой, она ездила на метро от станции к станции и расхаживала туда-сюда по платформам. В погожие дни бродила по улицам, стаптывая башмаки в бесконечной цепочке местных общественных уборных. Время от времени заходила в магазин купить черный хлебец, который съедала на скамейке. Затем разными способами потягивалась, чтобы облегчить боль, и испытывала нечто похожее на счастье.
Саможит — вот чем она теперь наслаждалась и что ей было запрещено прежде в статусе лица. Тогда до нее не доходило, что ей этого не хватает, но теперь она не могла себе представить ничего более прекрасного. Она была равно благодарна и за мрачность февраля, и за слякотные парки — большинство обходило их стороной, — и за пронизывающий ветер, от которого пустели улицы. Она даже ловила себя на том, что прокладывает маршруты в обход уличных телекранов: их трескотня наждаком скребла ей по нервам. Смотрела на небо, которое ее больше не пугало, а наполняло греющим душу восторгом, и вспоминала эпизоды детства. В голове крутились отрывки джаза, и ноги двигались в такт этому особенному ритму. Теперь ее стала меньше беспокоить ярость. Иногда ей думалось, что это чувство, быть может, уйдет навсегда. Пешие прогулки ее успокаивали, даже когда одежда промокала насквозь под внезапным дождем и ноги заплетались от усталости. Ходьба давала ощущение чего-то важного. Ступни быстро крепли, и Джулия гордилась, что в такой короткий срок привыкла к боли от старых ран. А вот спина, пожалуй, болела сильнее от веса ребенка, и это изрядно раздражало, притом что живот у нее вырос незначительно. Вообще говоря, его скромный размер внушал ей тревогу и не давал полностью отделаться от страха, что в минилюбе нанесли вред ребенку. Но он очень активно брыкался, да и у матери Джулии все было так же. Клара часто об этом рассказывала: говорила, что ее не разнесло, как некоторых, и что на поздних сроках беременности она испытывала восхитительное благополучие, хотя и приходилось бегать по-маленькому каждые пятнадцать минут. Точно так же чувствовала себя и Джулия.