Сандра Ньюман – Джулия [1984] (страница 37)

— В «Разведчиках» их отлично натаскивают на слежку. У деток зоркий глаз. Энергия через край! Ни на миг не дают расслабиться.

После этого он примерно час распинался о тех несчастных, на которых его дети уже успели донести; он не то ужасался, не то злорадствовал и даже испытывал некоторую гордость за молодое поколение. Джулия попыталась вытянуть из него осуждение таких поступков, но для него не существовало ничего, кроме собственного полового органа и партии, «сладкой милочки» и «отличного тренинга для разведчиков». А песня во дворике все не кончалась, и Парсонс ушел; следом явился и исчез Уинстон — так и минули очередные сутки. После этого был рабочий день в лито и возвращение в общежитие; однажды вечером Вики уставилась на Джулию в зеркало, когда та умывалась. На миг Джулию пронзило чувство к Вики, а затем она поморщилась и отвернулась, всей позой демонстрируя: отстань, мол, не видишь, что ли, ничего путного не выйдет. Затем была ее смена в лито и поездка к Уиксу на автобусе в постоянно прерывавшейся дреме — сидящие рядом пролы жаловались на дефицит: днем с огнем не достать фасоли. В глубинах сознания Джулии возникали образы Вики и Уинстона, который говорил: «Мы покойники»… и она куда-то падала, спасаясь сном, точно бегством. Пришел и ушел Парсонс, и Джулия спустилась на кухню, чтобы помыться и поплакать. Она прислонилась к стене, впала в задумчивость и в этом состоянии воображала себе более высокую цель, стремление к которой оправдывало ее род деятельности. Как о давно известном факте Джулия вспомнила, что Старший Брат — и только он — по-настоящему любит ее. Так учили в школе, и в какой-то степени это было верно. Да, это действительно могло оказаться правдой. Она подняла лицо к узкой щели окошка, ровно когда часы в партийных районах пробили девятнадцать часов — так далеко, глухо и зловеще, словно бы это гудел океан. Через минуту она все поймет. Странное ощущение пришло к ней в пахнущей сыростью каморке. Спустя какое-то мгновение она увидит, что учение партии совершенно. О’Брайен, который был намного ее умней, вчитался и уверовал в это учение. Хотя летчики и шутили, они отдавали жизнь за Океанию и Старшего Брата. Ради Океании и Старшего Брата они убивали без лишних слов и без глупых вопросов. Это было дано им в ощущениях; и возможно, уже не играло никакой роли, верно учение партии или нет. «Что есть Истина?» Ничто или нечто совершенно бесполезное. Самолет обладает силой, а не истиной.

Вот так и приблизился этот июльский день. Джулия стояла у окна, потная от жары. Сейчас позади нее на кровати лежал Стэнли Амплфорт, высокий мужчина с темно-русыми волосами, уже не бесформенный и не поникший, каким был до сих пор. Он расцветал в этой паутине.

Джулия впервые пригласила к себе Амплфорта три недели назад, когда, отчаявшись загнать в нору Сайма, передала записку, сперва предназначенную для него, Амплфорту. В записке было указано только место и время, но Амплфорт принял ее как свидетельство долгожданного чуда. Он пришел на оговоренную встречу: легко нашел лавку «Уикс», мигом пробрался к заветному столу, и старина Чаррингтон убедил его купить резную курительную трубку небольшого размера. Джулия провела Амплфорта в ту самую комнатушку. Его лицо так и сияло в предвкушении, но стоило ей погладить его по щеке, как Амплфорт отшатнулся. Он съежился у двери и, заикаясь, жалко промямлил, что имел в виду совсем другое.

— Ну, я боялся, что ты это заподозришь. И ты вправе ожидать от меня определенных намерений, ведь ты так мила, и не будь я столь невзрачен… Не хочется умирать, так и не испытав любви. Но могу ли я любить? Ну, ты видишь, что я собой представляю.

— А зачем ты тогда пришел? — спросила она со всей мягкостью, на какую была способна. — Ты из Братства Голдстейна?

При этих словах в его взгляде полыхнуло еще больше ужаса.

— Из Братства Голдстейна? Нет, что ты!

— Ничего не понимаю. Для чего ты пришел, если не по этой причине?

Как выяснилось в дальнейшем, Амплфорт полагал, что они встретятся здесь на почве поэзии: тех старых утраченных стихов, которые он и его коллеги переписали, дабы очистить от плохомыслия. Амплфорт годами заучивал подлинники стихотворений, записывая краткие выдержки на клочках бумаги, которые прятал в ботинках и потом читал самому себе, когда был уверен, что его никто не видит. Годами он надеялся, что кто-нибудь сумеет разгадать его секрет и с таким человеком можно будет поделиться старыми утраченными стихами.

— По-моему, переработка стихов необходима. Конечно, такие вещи опасны. Они ведут к искривлению сознания. Я могу испытывать определенные чувства по отношению к стихам, это правда, но вижу, почему их надо запрещать. К примеру, в моем самом любимом стихотворении есть образы, связанные с вырождением, прославляется капиталистическое накопительство, создается положительный образ абиссинской девы, которая, конечно же, евразийка. Подумать только: а вдруг это стихотворение увидит ребенок! Да, оно — смертельный яд для сознания, предназначенный для деформации и порчи оного, а его автор — преступник. От такого следует предохраняться! — Амплфорт застенчиво помигал и развернулся к Джулии. — Хочешь послушать?

Вскоре он уже сидел на облюбованной насекомыми кровати и нараспев декламировал какую-то чушь про Кубла-Хана и дворец наслажденья меж вечных льдов, про то, как «этой грезы слыша звон, сомкнемся тесным хороводом»[8]. Для Джулии это значило не больше, чем кошачье мяуканье. Она все же захлопала в ладоши, изобразив восхищение, и тогда Амплфорт распрямился и совершенно обнаглел. Теперь он предполагал, что такие стихи можно было бы и оставить… конечно, только для политически грамотной публики… но нельзя ли их реально сохранить?

— Моя работа в министерстве важна, но потом… получается «бабочка без крыльев». Без этого никак, но… бабочка без крыльев!

Он возвращался снова и снова. С каждым следующим визитом выглядел все менее сломленным и бесформенным. Амплфорт, можно сказать, нарастил скелет. Он все еще сутулился, его голубые глаза смотрели настороженно, но лицо оставалось ясным. Натуральная бабочка с крыльями. Старина Чаррингтон продал ему два блокнота, и Амплфорт, лежа в кровати на животе, записывал стихи, извлекая их из своей обрывочной памяти, а Джулия подавала ему чай и плитки внутрипартийного шоколада. Его ноги в вельветовых тапочках, которые отыскала Джулия, рассекали воздух в ритме стиха. Время от времени он устраивался на кровати поудобнее и декламировал поэзию наизусть, томно закрывая глаза. Тогда он позволял Джулии держать его за руку. Он называл эту каморку своей страной Ксанад, своим Арденским лесом, а Джулию — своей абиссинской девой. Все случилось так, как говорил Уикс о жуке в паутине: это было его самое сладкое бытие. Вот он хмурится над блокнотом, озабоченно прижав карандаш к подбородку:

— Я хотел сказать, но все не решался. Ты спрашивала, видел ли я Сайма.

— Да? — в полусне отвернулась от окна Джулия.

— У меня смелости не хватало сказать об этом раньше. Странное дело, но Сайм исчез.

— Исчез? — нахмурилась Джулия.

— Ну то есть не просто испарился. Он сказал, что его не будет, и это самое удивительное. Я хотел с тобой поделиться, но испугался.

— Значит, Сайма распылили?

— Нет, не распылили.

— Исчез, но не распылили — что тогда?

— Ну, теоретически могли и распылить. Никому толком не известно, что с ним стало. Но Сайм сказал, что его не будет, и на следующий же день пропал. Его имя изъяли из всех рабочих графиков.

— Не понимаю, о чем ты. Изъятие имени из графиков… такое происходит при распылении.

— Но если б он уехал, они бы сделали то же самое.

Джулию осенило, чтó Амплфорт имеет в виду, и она ощутила почти неудержимую тягу заставить его умолкнуть. Она хотела завесить гравюру, вытащить Амплфорта из комнаты. Минилюбу не стоило об этом знать. Но Джулия спросила только:

— Уехал? Как — уехал?

— Покинул город. Сбежал туда, где партия не сможет его найти. Исчез.

— Туда, где партия не сможет его найти? А это где?

— Ну, он мог уехать, скажем, в Евразию или…

— В Евразию!

— Не стану утверждать на сто процентов. Должно быть, немало есть диких мест и в самой Взлетной полосе номер один.

Это сильно задело Джулию. Она хотела возразить, что в Полуавтономной зоне тоже имеются дикие места, где можно спрятаться на какое-то время, однако выжить там можно только разбоем и рано или поздно таких людей отлавливают. Но затем она подумала о Евразии и вспомнила про катер, который видела из самолета Хьюберта. Контрабандисты! Контрабандисты все время шныряют из Евразии и обратно. Только плати…

— Когда он сказал мне об отъезде, — продолжил Амплфорт, — мы сидели в тупичке за общественным центром, перекуривая перед автобусом, и вдруг он пробормотал мне на ухо: «Я уезжаю из города», — вот так. Затем к нам присоединился другой парень, и я не успел больше ничего спросить. Ну что ж, сказал я себе, это ничего не значит, видно, я что-то неправильно понял… но потом он исчез. Его имя пропало из графиков.

— Но чтобы именно Сайм!..

— Не удивляюсь. Знаешь, на военной службе он был героем. Разведчиком.

— Нет, я об этом не слышала.

— Какое-то время я боялся, что он на меня донесет. Смешно, а? Он всегда так ратовал за новояз и казни. А перед самым отъездом ходил и всем рассказывал, что скоро саму идею свободы упразднят и люди даже не смогут подумать о ней и вообще ни о чем подумать, потому что мыслей не будет вовсе. И он так это говорил, как будто ему нравилось!