Сандра Ньюман – Джулия [1984] (страница 25)

У Джулии его слова вызвали только досаду. Разумеется, ей бы и в голову не пришло сталкивать кого-нибудь со скалы! Ясно же, что это шутка. Но Уинстон вроде бы подходил к этому вопросу со всей серьезностью.

— Жалеешь, что не толкнул? — осторожно спросила она.

— Да. В общем, жалею.

Они сидели бок о бок на грязном полу; Уинстон привлек ее к себе. Сперва она хотела отстраниться, но потом опустила голову ему на плечо. Он задумчиво выговорил:

— По сути, это ничего бы не изменило.

— Тогда почему жалеешь, что не столкнул?

— Только потому, что действие предпочитаю бездействию. В этой игре, которую мы ведем, выиграть нельзя. Одни неудачи лучше других, вот и все.

Теперь она уже не могла дольше скрывать свою досаду и заерзала, чтобы высвободиться из-под его руки. Он отпустил ее со скорбной улыбкой и только спросил:

— Я рассказывал тебе, милая, что веду дневник?

Оказалось, что дневником служил ему блокнот, купленный в лавке Уикса — точнее, Чаррингтона, как с завидной настойчивостью повторял Смит; в нем он фиксировал все свои запретные мысли и деяния: ненависть к партии, посещение проститутки, планы убийства жены. Однажды он поймал себя на том, что полубессознательно вывел, причем не раз: «Долой Старшего Брата».

Джулия поразилась безумству столь очевидному: какой дурак станет поверять бумаге подобные сведения, интересующие разве что полицию? Но Уинстон считал, что никакой роли это не играет.

— Если объявил партии войну, — сказал он, — лучше всего считать себя трупом.

— Да считай себя кем угодно! — отмахнулась Джулия. — А кто тут объявляет войну партии? Что за бред!

Он снисходительно покачал головой:

— Ты припомни, чем мы только что занимались. Одно это уже будет рассматриваться как объявление войны, неужели не ясно?

— Да никем это не будет рассматриваться, если ты не наворотишь дел. Вот что я тебе скажу: дневник необходимо уничтожить. Ты записываешь про нас с тобой? Поклянись, что до этого не дойдет.

— Ладно. Во всяком случае, твое имя там не появится.

— Мое имя! Да если ты только упомянешь, как мы развлекаемся, мое имя уже не понадобится. Слушай, милый, я не первый год играю в эту игру. Прикинь, сколько у меня сменилось партнеров, и для каждого я была далеко не единственной. Думаю, среди лондонских партийцев не наберется и десятка человек, у которых никогда не было женщины. А все остальные — трупы, как я понимаю!

Уинстон заговорил с оттенком желчности:

— По-твоему, можно выстроить отдельный тайный мир и жить там, как тебе хочется: нужны только везение, ловкость и дерзость — и тебе все будет нипочем. Но индивидуум всегда терпит поражение. Вбей себе в голову: ты обречена… да, я верю, что сердцем ты и сама это понимаешь вполне отчетливо. — Тут к Уинстону вернулся апломб, и торжествующе-меланхоличным тоном он добавил: — Мы покойники.

— Еще не покойники.

— Не телесно. Через полгода, через год… ну, предположим, через пять. Я боюсь смерти. Ты молодая и, надо думать, боишься больше меня. Ясно, что мы будем оттягивать ее как можем. Но разница маленькая. Покуда человек остается человеком, смерть и жизнь — одно и то же.

— Тьфу, чепуха! — не на шутку взвилась она. — С кем ты захочешь спать — со мной или со скелетом? Ты не радуешься тому, что жив? Тебе не приятно чувствовать: вот я, вот моя рука, моя нога, я хожу, я дышу, я живу! Это тебе не нравится?

Она развернулась, потерлась о него грудью и бесшабашно запустила руку ему между ног. Его пенис отозвался как миленький.

— Нет, — прошептал Уинстон, — это мне нравится.

Потом опять все стало хорошо; точнее, неплохо. Оно и неудивительно: на первом месте, как ни крути, всегда оказывался секс. В тот день у них получилось три раза; это была единственная область, в которой Смит жаждал учиться. Он уже вполне сносно ласкал ее языком, хотя на первых порах у него выходило довольно неуклюже: то слишком жестко, то чересчур мягко, так что до желаемого результата было еще далеко. Но он старался честно-благородно, а когда преуспел, воспринял это как чудо: словно поцеловал землю — и перед ним выросло цветущее деревце. Потом он всерьез утверждал, что это был не просто интим, но еще и революционный поступок. Ну что ж, пусть и дальше так считает. Пусть причисляет ее к «покойникам» и плетет горячечные фантазии насчет убийства женского начала. Ее влекут его длинные, крепкие голени, подтянутые ягодицы, светлая шевелюра, которая лезет ему в глаза, когда он нависает сверху, его изможденный после секса пенис, расслабленно съежившийся на волосатом бедре… но стоит ей лишь коснуться его ноги, как этот орган с пониманием начинает шевелиться и опять приходит в полную готовность. Какое блаженство! Ну и что, если мужчина несколько чудаковат? Он лег сверху — и в третий раз проявил себя бесподобно. Умело сжимал ей ягодицы, работал языком. Сам стонал от наслаждения, называл ее «чудесная», «любимая», «самая лучшая». Когда он шептал: «Как я тебя люблю», она с готовностью отвечала: «И я тебя люблю!» Вопрос о дневнике был отложен до более подходящего случая. Джулия решила во что бы то ни стало настоять на уничтожении тех записей. Что это за блажь? У тебя есть женщина из плоти и крови — вот ей и доверяй свои тайны.

Наутро после свидания в старой церкви Джулия пришла на работу и узнала, что Эсси нашли замену. Девушку взяли старательную, но невежественную, нареченную новым, ультрапартийным именем Типвип. Его составили из начальных букв лозунга «Трехлетний индустриальный план выполним и перевыполним». Носители таких имен были обречены на неловкость — при каждом новом знакомстве Типвип автоматически тараторила: «Зовите меня как все — просто Типпи». Обучение новой сотрудницы доверили, конечно, Джулии: кроме нее, в лито числился всего один механик — родной брат некоего высокопоставленного деятеля: к работе он был совершенно не приспособлен, однако уволить такого не представлялось возможным. Эту ситуацию в числе прочих тонкостей требовалось объяснить новенькой: та, похоже, считала, что к тому сотруднику надо принимать меры, и даже спросила, как оформляется докладная записка; отсюда следовало, что она уверенно пойдет по стопам Эсси — во всяком случае, по линии доносительства.

Последующие недели слились в одну бесконечную рабочую смену; их разнообразили только редкие свидания с Уинстоном Смитом, приносившие все меньше радости. После своих подвигов на колокольне он пребывал в отличном расположении духа, с азартом поддерживал разговоры о восстании пролов, но был глух к советам Джулии об уничтожении дневника. Клялся, что на его страницах ни сном ни духом не упомянет их встречи, и со временем она ему поверила. Сделай он хоть одну такую запись — отпираться бы не стал. Наоборот, возгордился бы, что перед ней не пасует. И все же ей не давало покоя само существование этого блокнота, который постоянно занимал ее мысли: когда она выполняла сверхурочные работы, когда исправляла ошибки Типпи, когда выгораживала эту бестолочь. Джулию не покидало ощущение, будто на каждом плече у нее висит по дураку.

Все изменилось в тот июньский день, на который давно планировался полноценный отгул. Вместо этого пришлось довольствоваться лишь первой половиной дня, после чего ей предстояло встретиться с Типпи во время второй кормежки, чтобы затем подстраховывать ее до конца смены. В десять ноль-ноль Джулия уже примчалась в ближайший к министерству проловский район, где назначила свидание Уинстону. Донельзя раздосадованная его упрямством, она уже прикидывала, как бы поделикатнее разорвать эти отношения. Препятствием служило лишь то, что он, получив отлуп, уж точно напишет о ней в своем треклятом дневнике.

Она шагала по тротуару вслед за Уинстоном, подавленная этой безысходностью и предстоящим рабочим днем (да только ли одним днем: перед ней маячила череда месяцев, целая жизнь!), когда земля вдруг ушла у нее из-под ног. Под оглушительный рев ее отбросило во внезапную тьму, пронзенную тысячей летящих осколков. Она ударилась плечом о землю и тут же рухнула навзничь, едва дыша. Это рванула упавшая ракета. Никогда еще взрыв не грохотал так близко. Джулия оцепенела, наэлектризовалась, но осталась жива и, кажется, перетрусила, а может, просто разволновалась? Лицо Уинстона белело на расстоянии вытянутой руки, припорошенное строительной пылью. Он моргал, и Джулия сразу успокоилась. В следующий миг Уинстон нашел ее взглядом, и черты его исказила жуткая судорога. Он подполз к Джулии и начал покрывать поцелуями ее лицо. От ее ответного поцелуя он неистово дернулся и прошептал:

— Ты жива!

А потом, прижимая ее к себе, разрыдался.

Но теперь мимо пробегала какая-то пролка, истошно выкликая детские имена. Пыль оседала. Их вот-вот могли заметить. Джулия резко отстранилась от Смита и потребовала:

— Ну-ка, отпусти! Со мной ничего не случилось. Я цела и невредима! Надо отсюда убираться.

Он закивал, храня ошеломленную улыбку на своем побелевшем лице, и через силу оторвал взгляд от Джулии.

Только после того, как они разошлись в разные стороны, Джулия осознала, до какой степени ее потрясло случившееся. В момент взрыва все мысли Уинстона были о ней, а она даже не подумала узнать: может, он ранен? Не проявила обыкновенного человеческого участия. Но так-то говоря: у нее случился шок. Отойди от нее Уинстон хоть на миг, она бы успела забеспокоиться. Или даже пустить слезу от избытка чувств. Но теперь ей уже не светило в этом разобраться.