Сандра Аса – Кровавый навет (страница 9)

– Хватит воображать Бог весть что, Луиса, – процедила она сквозь зубы. – Будь спокойна, никто за тобой не гонится, так что возьми себя в руки и ступай в лазарет.

Однако вскоре она убедилась, что ее опасения были вполне обоснованными.

Она уже собралась оторваться от церковной стены и вернуться на Аточу, когда дорогу ей преградили двое рослых людей. Луиса в испуге развернулась, пытаясь спастись бегством, но два других незнакомца отрезали ей путь к отступлению.

В полумраке она услышала щелчок огнива и при свете тусклого огонька увидела, что ее окружили четверо мужчин, на вид военные: бургундский крест, густые усы, широкополые шляпы, едва различимые под пышными перьями.

Луиса онемела от страха. Защитники отечества внушали обычным гражданам животный ужас. Война отравила солдат[7], и, хотя вокруг них были уже не поля Фландрии, а мирный город, они занимались привычным делом: убивали мужчин и насиловали женщин.

– Кто это у нас тут, приятели? – воскликнул один молодчик, лениво пожевывая табак. – Лопни мои глаза, да это знойная шлюшка, которой не терпится доставить нам удовольствие.

– Я не шлюшка, шут гороховый, – с ненавистью выпалила Луиса. – Отойдите, или я закричу.

– Именно что закричите, сеньорита, – подтвердил другой с беззубой улыбкой. – Да так, что вас услышат даже ангелы на небесах.

Он без церемоний схватил ее за руки и развернул лицом к третьему субъекту, который, как показалось Луисе, чином был выше прочих, поскольку носил мундир и его торс от плеча до пояса пересекала красная лента. Ей не удалось разглядеть лица: из-под широких полей шляпы выглядывали только напомаженные кончики густых усов.

– Сержант Сальседо, вам, как командиру отряда, выпала честь открыть вечер, – объявил беззубый.

– Отпустите меня! – возмутилась Луиса. – Я только что родила, ублюдок. Моя истерзанная плоть не доставит вам ни малейшего удовольствия.

– И кого же вы родили? – поинтересовался беззубый, обнюхивая ее. – От вас так воняет, как будто вы разрешились выводком поросят.

Молодчик, державший фонарь, поставил его на землю и захохотал. На нем был красный солдатский плащ, с лацкана же свисало странное украшение – пряди волос; на поясе поблескивала золотом рукоять сабли, а на голове красовалась шляпа, увенчанная синими перьями.

Желая поучаствовать в забаве, он снял перчатки, и Луиса заметила, что его правая рука представляет собой покалеченную культю, а большой палец неряшливо к ней пришит.

– Маркес, гаси фонарь, развлекаться лучше в тени, – посоветовал ему первый, жевавший табак. – Если появится ночной патруль, начнется драка, но сейчас я предпочел бы обнажить свой уд, а не бискайскую саблю.

– В темноте мы не сможем созерцать лица нимфы, когда он вонзится в нее, – возразил хохотун. – Неужто вы этого хотите? Я – нет. Я был пикинером терций[8], приятель, а пикинер любит наблюдать за своей пикой.

– Маркес прав, – согласился Сальседо. – К тому же в такую бурю альгвасилы вряд ли патрулируют город. Готов поспорить, что большинство их опорожняют свои седельные сумки в колодце какой-нибудь красотки.

– Последуем же примеру старших по званию и опорожним наши сумки в колодце этой шлюхи, – похотливо осклабился Маркес.

Луиса прислушивалась к разговору, стараясь подавить ужас и в то же время ища способ ускользнуть. Но надежды не было: молодчики, державшие ее и постепенно сжимавшие кольцо, пресекли бы любые попытки к бегству.

Внезапно они сорвали с Луисы накидку, лиф, сорочку и принялись тискать ее.

– Уберите руки и уважьте мою честь, жалкие негодяи! – воскликнула она, дрожа от холода, гнева и стыда.

– Если вы понесли, честь ваша и так уже запятнана, а запятнанная честь не подлежит уважению, – презрительно бросил Сальседо. – Вы даже не изволили спрятаться. Напротив, открыто блуждаете по улицам, а блуждающая дама – жаждущая дама. Да и на что вам жаловаться? Чувствуйте себя избранной: вы принесете облегчение четверым защитникам отечества.

– Это так вы защищаете наше отечество? Это так вы защищаете бургундский крест? По какому праву вы носите эмблему испанской армии, унижая жителей страны?

Уязвленный Сальседо снял шляпу и показал шрам, пересекавший лоб и проходивший точно по левому глазу.

– По такому праву, что я отмечен следами многолетних бедствий, которые выносил, дабы истребить отступников, и все для того, чтобы однажды Бог отступился от меня; по такому праву, что я остался калекой, служа неблагодарной стране, которая лишила меня достойной пенсии. Это право порождено злобой, которая сочится из моей израненной души, ибо я отдал все ради тех, кто этого не заслуживал. Вот и рассуди, достаточно ли у меня прав, наглая сучка!

– Неужели вы действительно думаете, что былые сражения и рассеченное веко дают вам право творить беззаконие? Раз так, я не удивлена, что Бог отступился от вас. И без колебаний сделает это снова, когда вы будете давать отчет на Страшном суде. Вы не успеете закончить со своими жалкими оправданиями, как отправитесь прямиком в ад.

– В аду я уже побывал, отправившись на фронт, – возразил Сальседо. – Уверяю вас, по сравнению с ним владения Вельзевула покажутся мне Эдемом. Посмотрим, однако, что вы скажете об аде, в который вот-вот угодите.

Не дожидаясь ответа, он ударил Луису с такой силой, что та рухнула на землю. Затем наступил ей на голову и ткнул лицом в ледяной фекальный ручеек, струившийся в середине улицы. Испытывая непреодолимую потребность глотнуть воздуха, Луиса открыла рот и сделала вдох, но рот наполнился вонючей жижей, и ее стошнило от омерзения. Едва не захлебнувшись, она принялась извиваться, пытаясь высвободить голову из западни.

Беззубый схватил ее за волосы и оттащил на обочину, где было больше снега. Затем перевернул лицом вверх, задрал юбку и стиснул запястья, в то время как Сальседо стянул с нее чулки и улегся сверху. Его зловонное дыхание вызвало у Луисы новый рвотный спазм, приставленный к щеке нож – судорогу ужаса, а гнусный голос, шипевший ей в ухо, – приступ отчаяния.

– Как только издашь звук, отличный от стонов удовольствия, я вышибу тебе глаз, клянусь честью. Станешь такой же калекой, как и я, и поразмыслишь о том, имею ли я право обходиться с жителями Испании так же, как Испания обошлась со мной.

– Ваша честь не достойна даже того, чтобы клясться Люцифером, проклятый трус! – взвизгнула Луиса и плюнула ему в лицо.

– Сейчас ты узнаешь, каковы размеры моей чести, сука, – прорычал Сальседо и, яростно подавшись вперед, начал свое дело.

Вторжение разорвало ее внутренности, и без того воспаленные после родов, и Луиса забилась в конвульсиях. Она хотела кричать, но железные руки зажимали ей рот; хотела лежать неподвижно, ожидая окончания экзекуции, но ритмичные удары сотрясали все ее тело; хотела заплакать, но страх иссушил ей глаза.

И она их закрыла.

Она закрыла глаза, чтобы не видеть губительного танца, который исполнял на ней этот зверь; перестала слушать, чтобы до нее не доносились отвратительное пыхтение, непристойные шутки и хохот; перестала думать в надежде забыть о том, что кошмар только начинается; перестала чувствовать, не желая мучиться стыдом за то, что ее принудили участвовать в отвратительном ритуале.

Он заперла ворота восприятия и едва догадывалась о том, что происходит. Казалось, что оплеванное тело больше не принадлежит ей, что острая боль пронзает чужую плоть. Она вообразила, что оказалась в другом месте. Дома. Рядом с отцом и матерью. Течет привычная, мирная жизнь. Вдали от невзгод. Вдали от холода, голода, тьмы. Вдали от смерти, которая, притаившись в глубине всей этой черноты, пристально, с презрительным равнодушием следит за ней, приготовив саван, который она развернет, когда захочет, как захочет и если захочет.

Но отчаянная попытка отрешиться от всего не увенчалась успехом, действительность настойчиво прорывалась сквозь успокаивающие видения, овладевая всеми пятью ее чувствами и заставляя остро переживать каждый удар, каждый стон, каждое похабное замечание, каждый смешок, каждую подробность ужасающей сцены…

– Очередь за следующим, – наконец объявил Сальседо.

– Как ощущения, сержант? – спросил Маркес.

– Ничего выдающегося. Тощий язык потеряется в столь обширном колоколе. Должно быть, в него звонил целый легион. Она изношена сильнее, чем рваный башмак.

Скрючившись, как зародыш, Луиса рыдала.

– Не печалься, котенок, – усмехнулся Сальседо. – Несмотря ни на что, ты меня насытила. А теперь насытишь моих друзей. Даже если в твоем дупле поместится целая армия, каждый из нас обладает весьма солидным орудием, и мы сумеем найти сучок, который можно подшлифовать.

– В сторону, сержант, – приказал беззубый. – Сейчас я научу эту кобылку, как потрафить жеребцу.

И тут на Луису обрушился ад, обещанный Сальседо.

Ей показалось, что унижение, избиение и насилие продолжались целую вечность. Один раз, два раза, три. Множество раз.

Она пыталась отключиться, но сознание оставалось ясным, и ей пришлось претерпеть все мучения сполна.

Когда же Провидение сжалилось над ней и сознание стало мутнеть, злодеи наконец-то пресытились ею.

– Задание выполнено, господа, – объявил Сальседо, оправляя одежду. – Дама нас не забудет.

– Если так, плохо дело, – возразил беззубый. – Паршивка знает наши имена и как мы выглядим. А раз так, она может нажаловаться на нас и доставить нам неприятности. Лучше ее прикончить.