Сандра Аса – Кровавый навет (страница 5)

– …А если не проходит, подходит, – дерзко подхватил подручный, подражая гневному тону сестры Касильды. К вящему неудовольствию брата Бенито, трое других подручных разразились смехом. – Потеряв столько времени и сил, мы выучили ваш припев наизусть, хозяин.

– Пусть ни одно не сгодится, верно, сеньоры? – пошутил один из дворян. – В этом случае все лишние яйца достанутся нам.

Брату Бенито пришлось еще поворчать, а слуге – сделать еще несколько попыток, прежде чем два яйца, ко всеобщей радости, наконец застряли в шаблоне.

– Ну что, много карапузов за сегодняшний вечер? – спросил монах, протягивая сестре Касильде яйца вместе с ломтем мягкого хлеба.

– Ни единого, и пусть эта удача не оставляет нас. – Монахиня молниеносно схватила снедь и с такой же быстротой принялась ее уплетать. – А на вашу долю, полагаю, подобное блаженство не выпадает. Ваши ночи не бывают спокойными, особенно в такие зимы, как нынешняя.

– Увы, так оно и есть. Мадрид погряз в нищете, мы стараемся облегчить его страдания, но тщетно. Каждую луну мы помогаем множеству нуждающихся, а назавтра оказывается, что накануне не сделано ничего. Подметаем пустыню, да и только.

– В мадридской пустыне стало гораздо меньше песка с тех пор, как Дозор хлеба и яиц начал сметать его день за днем, отец. Ваши старания вовсе не тщетны.

– Между вершинами и равнинами пролегает бездонная пропасть, и ваш покорный слуга не в силах ничего исправить. Тут нужда, там беда. Стоит подумать о деньгах, которые наши господа расточают на безделки вместо того, чтобы спасти десятки жизней, как меня охватывает отчаяние.

– Говорите прямо: деньги, которые расточает Алькасар, – пробормотала сестра Касильда с набитым ртом и слизнула крошки желтка, налипшие в уголках губ. – Вот кто действительно сорит деньгами направо и налево.

– В последнее время все средства уходят на эскулапов и снадобья для короля. Похоже, его сразила какая-то лихоманка: он чувствует себя прескверно.

– Посмотрим, даруют ли нам парки и мойры монарха поприличнее, чем это ничтожество в короне, – презрительно фыркнула сестра Касильда.

Двое кабальеро и четверо слуг понимающе усмехнулись.

– Сестра! – возмутился брат Бенито, бросил испепеляющий взгляд на своих почтенных спутников и отвесил юнцам по затрещине. – Неужто вы желаете смерти ближнему своему?

– Ближнему? Между этим трутнем и мной общего только то, что мы оба молимся одному Богу. И то как посмотреть! Когда молится он, на него сыплется чистоган, а когда молится ваша смиренная сестра, ей достаются одни подкидыши. Служит небось Люциферу, вот и пожинает драгоценности да звонкую монету. А что, я могу и повторить: надеюсь, мы скоро избавимся от этого исчадия ада.

– Боже, что я слышу! Король умирает, а вы изрыгаете хулу в его адрес? Куда девалось ваше христианское милосердие?

– Христианское милосердие – для кого? Для сонма невинных младенцев, которых ежедневно приносят в эту обитель забвения, или к восседающему на троне упырю, который потворствует их появлению, купаясь в деньгах вместе с шайкой своих прихлебателей? Для первых у меня достаточно христианского сострадания, отец, но не требуйте его для обитателей Алькасара – за них я молиться не стану. Пусть подавятся своим золотом! Вот уж задаст им Всевышний, когда придет их очередь давать ответ. А мы меж тем должны объяснять нашим подопечным, почему одни транжирят деньги, а другие довольствуются смирением. Непостижимы пути Господни, а значит, смеется тот, кто смеется последним.

– Сестра Касильда! Заткнитесь, или я доложу настоятельнице о вашем поведении.

– Как вам угодно! Тот, кто смеется последним, просто не понял шутки, вот что она вам ответит.

Спор был прерван звоном колокольчика, висевшего рядом с барабаном.

– Слышите? – воскликнула сестра Касильда, вновь погружаясь в насущные заботы. – Я готова сколько угодно сочувствовать его идиотскому величеству, лишь бы настала ночь, когда проклятый колокольчик ни разу не зазвенит!

Измученная родами Луиса вернулась на Пуэрта-дель-Соль.

Вокруг было пусто, площадь окутал такой глубокий сумрак, что не просматривались даже очертания домов. Валил снег, порывы ветра не утихали, так что она направилась к одному из зданий и укрылась на крыльце, съежившись и прижав к себе младенца. Ослабевшая, сломленная, она разрыдалась, не в силах понять, как рай во мгновение ока может превратиться в ад.

Овдовев, ее мать вышла замуж за мужлана, верного адепта религии «вино и бабы», который в первую же брачную ночь провел свой первый кровавый ритуал. Он увечил ее тело и истязал душу; нескончаемые побои не прекращались до ее отбытия на погост.

Пока мать глотала желчь, Луиса смаковала мед, поскольку у нее появился возлюбленный, завидный ухажер, который всячески угождал ей и ублажал ее слух сладостными речами. Он обещал ей брачные узы, благополучное будущее и путь, усеянный розами без шипов. Девица поверила ему.

В тот день, когда умерла ее мать, Луиса утратила невинность. Потеряв мать, она оказалась во власти жестокого отчима, а вскоре узнала горькую правду: роз без шипов не бывает.

Несколько месяцев она оплакивала свою горькую долю в объятиях воздыхателя, но, когда их безоблачный роман принес плоды и у нее во чреве затеплилась новая жизнь, прохиндей дал деру, оставив ее в самом плачевном состоянии.

Как-то утром отчим избил ее до полусмерти, она не на шутку перепугалась и решила спастись бегством. Собрав пожитки, столь же жалкие, как и ее положение, попрощавшись с родным домом, который больше не был таковым, унеся с собой сотни воспоминаний о невозвратимой семейной жизни, она оказалась в мире, населенном теми, кто никогда не смеется: то было погружение в неведомую ей пучину лишений и нищеты.

Она ночевала среди крыс и, когда голод пересилил отвращение, принялась ими питаться. Молила о милосердии, тоскуя о вчерашнем дне, когда она одаривала просителей, и ненавидя день сегодняшний, который заставлял ее саму протягивать руку. Научилась убегать от альгвасилов, бояться Галеры и предпочитать любой зловонный угол тюремной камере. Познала настоящий голод и холод, от которого замерзали даже мысли.

Впадая во все более глубокую апатию, она смирилась с тем, что постепенно умирает, луна за луной, а между тем существо, зародившееся в ее чреве, упорно хотело жить.

Хныканье Габриэля вернуло ее в настоящее. Она посмотрела на сына блестящими от нежности глазами. Сердце умоляло ее не покидать ребенка, но поступить иначе она не могла.

В сторону богадельни двигалась процессия – несколько человек с фонарями. Она безошибочно определила, кто эти четверо юношей с корзинами, за которыми следуют священнослужитель и двое мирян.

– Долго же я вас ждала! – пробормотала она, щелкнув языком. – Хорошо яичко к празднику.

Понимая, что надо сделать это прямо сейчас, иначе ей не хватит смелости покинуть Габриэля, она сняла образ Кармельской Богоматери, подаренный отцом. На мгновение она почувствовала себя безоружной. Она была уверена, что образок оберегает и направляет ее, и всегда носила его на шее: даже самые жестокие приступы голода не заставили ее обменять медальон на еду. А потому, стоило ей расстегнуть цепочку, как она почувствовала себя совершенно беззащитной и будущее окрасилось в черный цвет.

Но выбора не было, поскольку речь шла о сыне, и в сложившихся обстоятельствах это было наименьшее, что она могла для него сделать. Поэтому она презрела свои страхи и намотала цепочку с медальоном на запястье мальчика, что далось ей с трудом: пальцы дрожали, слезы застилали ей глаза, сердце колотилось так яростно, что его стук отдавался в висках.

Затем она встала, побрела в нужном направлении и вскоре оказалась на улице Пресьядос, что вела к Инклусе. Там она поцеловала Габриэля в последний раз и положила в барабан.

– Прощай, малыш. Да хранит тебя Пресвятая Дева Кармельская. Благодарю тебя, мое сокровище, бесконечно благодарю, ведь, прижимая тебя к груди, я впервые за много месяцев не чувствовала холода.

Обливаясь слезами, она позвонила в колокольчик, затем повернулась и исчезла в ночи.

Сестра Касильда услышала звон, возвещавший о появлении ребенка, поспешно распрощалась с гостями и направилась к барабану.

Выйдя за порог, брат Бенито заметил мелькнувшую тень и, предположив, что перед ним незадачливая мать, подхватил фонарь и корзину с продуктами, после чего отправил остальных домой. Не в силах смириться с тем, что женщина отказалась от собственного ребенка, он последовал за ней, дабы предложить ей менее губительную сделку.

Он шагал быстро, но осторожно, не только из-за озябших ног, но и из-за того, что твердо решил не упасть на обледенелой мостовой. К счастью, Луиса тоже страдала от холода, а заодно и от других невзгод, не менее мучительных, так что доброму священнику не потребовалось много времени, чтобы ее догнать.

– Постойте, – проговорил он, задыхаясь. – Не бойтесь. У меня нет недобрых намерений. Я брат Бенито из Дозора хлеба и яиц.

Удивленная его внезапным появлением, Луиса остановилась и попыталась подавить рыдания, чтобы скрыть обуревавшие ее чувства. Правда, это было лишним: слезы, заливавшие ей лицо, быстро превращались в льдинки, которые в первую очередь свидетельствовали о дурной погоде, а не о ее печали.