Самуил Маршак – Коричневая пуговка (страница 17)

А он терялся и дрожал, И на пожар бежал, И рядом с нами он стоял, И шланг в руках держал. Но мы расставили посты. Нашли за следом след. И мы спросили: — Это ты? И он ответил: «Нет». Мы указали на мосты, На взрыв азотной кислоты, На выключенный свет. И мы спросили: — Это ты? И мы сказали: — Это ты! Но трус ответил: «Нет». — Гляди, и здесь твои следы, — — Сказали мы тогда: — Ты умертвить хотел сады, Пески оставить без воды Без хлеба — города. Ты в нашу честную семью Прополз гадюкой злой, Ты предал родину свою. Мы видим ненависть твою. Фашистский облик твой! Ты занимался грабежом, Тебе ценой любой Твои друзья за рубежом Платили за разбой. Чтоб мы спокойно жить могли. Ты будешь стерт с лица земли! Есть в пограничной полосе Неписанный закон; Мы знаем все, мы знаем всех: Кто я, кто ты, кто он. Чтоб в нашу честную семью Не проползли враги, Будь зорче! Родину свою, Как око, береги! Будь рядовым передовым Бойцом. Чекистом, Часовым!

Иван Батурин

Коричневая пуговка

На маленькой станции, почти скрытой лохматыми ветвями сосен, в вагон вошел пассажир. На нем был стального цвета плащ, в руке — чемодан. Он был усталый, сонный, точно без отдыха прошел большой путь. На его щеках топорщилась давно не бритая рыжеватая щетина.

Пассажир, положив вещи на свободное место, по-матроски, враскачку, подошел ко мне. Глубоко и шумно вздохнув, он с восторгом произнес:

— Какой чудный воздух, — нектар!

— Сибирский, ягодный.

Поезд огибал деревню. По дороге с граблями, туесками шли девушки, они протяжно пели:

«На сторонушку родную Ясный сокол прилетел…»

Пассажир поспешно выглянул в окно, но, зацепившись за оконницу коричневой, блестящей, как жук, пуговицей, быстро выпрямился и громко воскликнул:

— Какая интересная песенка!.

— Народная, — сказал я.

— Да, — живо подхватил мой собеседник. — Между прочим, песня — моя страсть. А бы любите музыку? Я утвердительно кивнул головой.

— Вы, наверное, сибиряк? Хотите, я вам сыграю старинную сибирскую песенку?..

Не дожидаясь ответа, мой сосед открыл футляр и вынул новый баян. Распахнув полы плаща, он по-ухарски запрокинул голову, провел пальцами по перламутровым ладам и хриповато запел:

«Глухой, неведомой тайгою. Сибирской дальней стороной…»

Мягкие, полные тоски звука заполнили вагон. Возле нас столпились пассажиры. Мой сосед, польщенный вниманием, стал исполнять русские классические произволения. Его лицо то хмурилось, то оживлялось.

Когда пассажиры разошлись по своим местам, баянист, вытирая платком лицо, спросил:

— Ну, как?

— Хорошо. Вы мастер.