Сами Модиано – Ради этого я выжил. История итальянского свидетеля Холокоста (страница 4)

Вооружившись этим странным приспособлением, мы прятались в скалах, а тазики опускали в воду. В прозрачной воде нетрудно было увидеть, кто заплывет в тазик с кусочком сыра через дырку в полотне: стайка мальков или несколько кефалей. Достаточно было накрыть дырку ладонью и быстро вытащить тазик из воды – и добыча наша. К вечеру мы возвращались домой с солидным уловом: свежайшая рыба была уже готова к жарке. Таким образом мы, детвора, не только развлекались, но и вносили свой маленький вклад в экономику семьи.

Для нас, и евреев, и греков, и турок, море было и душой, и жизнью. Мы буквально жили в воде и все прекрасно плавали.

Там, где сейчас новый порт, раньше был пляж. Мы ходили туда играть и купаться.

В мое время центр города Родоса располагался в Мандраккьо, в том месте, где итальянцы построили новый город, со своим рынком, с очень красивой набережной и с ротондой, выходившей на Променад Мыса, очаровательный пляж, рядом с которым построили Отель Роз. Поблизости от греческого квартала Неохори располагалась итальянская мужская школа, где я учился. А женская, которой заведовали монахини и где училась моя сестра, располагалась рядом с нашим домом, в районе Монте Смит.

После школы мы шли в Бруссали, местечко неподалеку от моря. На холме Бруссали итальянцы построили больницу, ныне заброшенную, но если от нее идти мимо нашего дома, то выйдешь за пределы города, в Родини, где те же итальянцы выстроили новый стадион. Там же, в Родини, располагалось кладбище, подвергшееся серьезной реконструкции по приказу губернатора. Раньше у каждой общины был свой участок земли, где хоронили мертвых, неподалеку от городских стен и городских ворот. Администрация решила перенести все могилы и сконцентрировать их в единой зоне, лучше оборудованной и более функциональной. У этого новшества была еще одна цель: противостоять требованиям новой итальянской общины. Может быть, эти перемены и внесли некоторую неловкость в отношения турок, итальянцев и евреев старшего поколения, но зато другие действия итальянцев вернули Родосу его былой блеск, и я горжусь тем, что я один из них, что учился в итальянской школе и говорю на итальянском языке. В Италии я видел только красоту, и меня не интересовало, кто остался недоволен новым кладбищем. Да и нас, малышей, эти вещи интересовали мало. Смерть от нас была так далеко, что просто не могла нас затронуть.

Сразу после женитьбы отец нашел прекрасную работу в «Альхадеф», местной фирме, которая занималась импортом и перепродажей всего понемножку. Она торговала чемоданами, зонтами, шляпами и обувью итальянской фирмы «Урсус», которой, может быть, уже и не существует. Отец начал рядовым продавцом, а потом постепенно, двигаясь со ступеньки на ступеньку, стал руководителем отдела.

Вместе с двумя молодыми сотрудниками отец заведовал небольшим магазином, находившимся совсем рядом с банком, который тоже контролировала фирма «Альхадеф». Напротив располагались скобяная лавка и лавка сладостей все той же фирмы. В старом городе зданий этой фирмы было бессчетное количество, и некоторые из них работают до сих пор. Вместе с несколькими другими семьями Альхадеф контролировали почти всю экономику на Родосе, а потому, если ты жил на острове, то уже не мог у них не работать.

Папа хорошо зарабатывал и на отложенные деньги купил старый двухэтажный дом в районе Монте Смит, на улице Санто-Стефано. Мы постепенно его перестраивали, и с годами нам удалось обустроить там пять квартир: одну для нас и четыре для сдачи внаем. Дом стоял на обширном пустыре, которым никто не занимался. И на этом одичавшем куске земли папа дал волю своей давней страсти к садоводству и превратил его в самый настоящий райский уголок. Он посадил апельсиновые, мандариновые и лимонные деревья, построил ветряную мельницу, наладил работу колодца и выкопал пруд для оросительных работ. Все свое время он отдавал работе в «Альхадефе» и обустройству своего «поля чудес».

К сожалению, когда был положен последний камень в кладку дома и высажена последняя травинка в саду, отцу оставалось недолго наслаждаться плодами своих трудов. Когда его депортировали, ему было всего сорок пять лет.

Однако в те дни никто и не помышлял о плохом. Старый заброшенный дом превращался в прекрасное и отлично приспособленное для жизни место, а пустырь становился прелестным парком. Только сумасшедший мог тогда подумать о какой-то беде.

У меня была отличная семья, заботливый отец, любящая мать и сестра, с которой я дружил. С мамой мы много разговаривали, она меня опекала и старалась сделать так, чтобы я ощутил свою значимость. Я думаю, в то время так воспитывали всех мальчиков. С девочками, и с моей сестрой Лючией тоже, дело обстояло по-другому. Конечно, их тоже любили и заботились о них, но относились к ним не так, как к мальчикам.

Впрочем, в той, довоенной, культуре на плечи мальчиков ложилась большая ответственность. Нам предстояло передать дальше семейное имя, а следовательно, передать женщинам своей семьи чувство преемственности, чувство будущего. Это служило живым доказательством веры: я, мальчик, полный сил и энергии, ношу имя своего деда по отцовской линии, ныне уже старого и усталого, как бы давая ему тем самым вторую молодость.

И ту же вторую молодость я всем сердцем хотел бы дать и моей бедной маме. Но с моего рождения прошло совсем немного времени, когда у нее начались проблемы с сердцем. Поначалу это не казалось нам опасным, и жизнь в семье шла своим чередом. Отец много работал на фирме и много сил отдавал саду, который того постоянно требовал. Подлинные моменты душевного покоя он находил в музыке. У него была скрипка, но я редко слышал, чтобы он на ней играл. Подлинной его страстью было пение, и время от времени он закрывался в своей маленькой комнатке, чтобы пройти арии из «Тоски» или «Травиаты».

Мамино здоровье быстро ухудшалось, и все мое детство прошло под знаком ее болей в сердце. Отец часто посылал меня за одним из двух врачей, живших по соседству. Врачи были греки: доктор Тилиакос и доктор Триандафило. Один жил возле терм, другой – возле моей школы.

Мне было одиннадцать лет, когда однажды, уже под вечер, меня срочно послали за обоими сразу для консультации. Маме с самого утра было очень плохо, и греки с тревогой склонились над ее постелью. Я не знаю, что они сказали, потому что детям не положено было слушать взрослые разговоры, но по их жестам я догадался, что сделать уже ничего нельзя.

Мама продержалась до самого вечера. Она умерла, когда стало совсем темно.

С этого момента в доме все сильно изменилось. Бабушка и тетки, которые в годы болезни мамы очень помогали отцу воспитывать нас с сестрой и вести дом, теперь стали самой настоящей и неотъемлемой частью нашей семьи. И дело было не в банальных родственных связях, которые зачастую слабо объединяют совершенно чужих людей, а в настоящем братстве, взаимной поддержке и согласии.

Даже взаимоотношения с самыми близкими родственниками, с отцом и сестрой, радикально изменились.

Лючия прежде всего почувствовала естественную потребность заменить мне мать. До смерти мамы наши отношения были обыкновенными отношениями брата и сестры: немного презрения, немного типичного недопонимания, характерного для девчонки и мальчишки, связанных родственными узами, которые для них с рождения как бы сами собой разумеются. Но здесь все пошло иначе, и забота и любовь Лючии стали очевиднее.

Я был еще совсем ребенком, а для мальчишки одиннадцати лет порядок, чистота и забота о внешности суть три абсолютно неважные вещи. Единственное, что меня интересовало, – это плавать в нашем дивном море, играть до одури, шатаясь по улицам, и возвращаться домой поздно, уже к ужину, в пыли с головы до ног, с морской солью в волосах и с шуточками на губах. Подходя к дверям, мои приятели видели на крылечках мам. Мамы с ласковым ворчанием стряхивали пыль со своих чад, гладили их по волосам и посылали привести себя в порядок и умыться.

Если бы не Лючия, на крыльце нашего дома я не находил бы никого. Она была всего на три года старше меня, но взяла на себя все заботы обо мне, отдавала мне все свое внимание, тем самым создавая у меня ощущение материнской заботы. Она учила меня всему необходимому: как вести себя в присутствии посторонних или старших, как сидеть за столом, как носить рубашку, как содержать себя в порядке и еще многим и многим вещам, благодаря которым человек отличается от животного, а мальчишка превращается в мужчину. Лючия была образцовой сестрой. Она не упускала из виду ни одной мелкой детали и делала все, чтобы отсутствие мамы не давило на нас с отцом. Даже такая уловка, как старание приготовить нам ту же еду, что готовила мама, действовала на нас умиротворяюще, создавая ощущение стабильности.

Та нежность, с какой Лючия принялась обо мне заботиться, очень повлияла на наши отношения. Из них исчезла та робость, из-за которой обычно стараешься спрятать свои чувства и смущаешься перед ровесниками, боясь показаться слащавым.

Отец тоже старался делать все возможное, чтобы я не чувствовал, как мне не хватает мамы. Он замечал, что в моей жизни образовалась пустота, у меня не было взрослого, который сказал бы мне, как надо и как не надо поступать, который указал бы мне дорогу. Лючия отлично справлялась с домашним хозяйством и заботилась обо мне, но и она была всего лишь ребенком, хотя и рано повзрослевшим, и не могла быть серьезным наставником для мальчишки.