Самат Бейсембаев – Изнанка. Том 2 (страница 48)

— Ты просто меня плохо знаешь. Я, видишь ли, люблю поболтать перед тем, как убью своего собеседника. Мертвецы ведь никому не расскажут, что услышали.

Он стоял, прислонившись плечом к полке, откровенно издевательским взглядом смотря на меня. Как всегда весь облаченный в черное, он напоминал пришедшую смерть, только без косы, и лицом свежее.

— И давно вы меня выслеживаете?

— С того момента, как ты мне не понравился: с первого дня, — ухмыльнулся он. — Да, таких, как ты нужно держать на контроле постоянно. Вы иногда полезны… до поры до времени, но почему-то всегда сворачиваете не туда. Хотя как почему — ответ очевиден: честолюбие. Но само по себе, признаюсь, считаю честолюбие не плохим качеством. Необходимым даже. Плохо, что оно смешивается с эгоизмом. Ты талантлив и способен, отрицать не буду, и многое успел сделать для города.

— Но вы решили меня убрать, — перебил я его.

— Будем честны, скоро твой вред преувеличит твою пользу.

— Необоснованно и абстрактно.

— Ты не первый, ты и не последний. Знаем, проходили, — выдохнул он как-то тяжело.

Я молчал, давая ему говорить. Продумывал ходы, но вместе с тем замер, не зная, что делать, кроме очевидного прямого прорыва. Но вот незадача: мой враг — сам Тёмный. Я не знал его прямой силы, да и никто, думаю, не знал, но слухи порождены, как мне кажется, не из ничего.

— Ты знаешь, что Нумед увлечен тобой? Говорит, что за таким, как ты будущее. Нужно только поддержать и прочее. Волкер же вообще считает тебя своим преемником. Обычно он убирал, назовем так, «неугодных». А вот тебя решил взращивать. Эх, — выдохнул он снова тяжело, — эта их наивность… устал я все подчищать. Конечно же, после такого меня назовут Тёмным, и какие там еще есть звучные имена.

— Так вот в чем дело, — уловил я суть. — Дело не в честолюбии или эгоизме, а в зависти, не так ли? Императора все любят, он великий. Архимага все чтят, он знающий. А кто такой Вэлиас? Пугало, детская страшилка. Их любят, уважают, а Вэлиаса боятся и тихо ненавидят, когда, как он все делает на благо империи. Это благодаря ему они живут так хорошо и спокойно. Это Вэлиас защищает их от врагов. А теперь появился я, популярность которого растет с каждым днем, и скоро народ его тоже начнет любить; но Максимилиан ведь на самом деле прохиндей. Никто этого не видит, а я вижу. Какое самопожертвование, сколько благородства, всю грязную работу взял на себя, а люди все равно ненавидят. Бедный, бедный Вэлиас, и как он только все это терпит.

Он медленно скрестил руки, оставаясь неподвижным, а на лице застыла странно искривленная улыбка.

— Вот бы… — не дал я ему договорить, уповая на неожиданность, бросил черный сгусток.

Не знаю, что и как он сделал, но он просто исчез, а на том месте зияла дыра. Почти сразу же я почувствовал движение с другой стороны, и едва успев обернуться, отправился в крутой полет, своим телом раздвигая пространство полок, пока инерция не завершилась. Меж лопаток саднило, но лучше так, чем переломленный хребет, по расчетам моим, который и должен был случиться. Но вовремя выставленный щит оберег. Новый удар пришелся, когда я еще даже до конца не выпрямился. Еще один полет, еще одно далеко не геройское приземление. В голове начинало зудеть, и тошнота подступало к горлу. И еще, и еще, и еще раз. Меня просто избивали, не давая даже на секунду сориентироваться. Самое ужасное во всем это, что я даже не знал, откуда прилетит, потому что не видел его. При последнем, кажется, по моим не самым точным подсчетам, шестым толчке, я остался лежать неподвижно на боку, но при этом сохраняя щит живым. Думал, может, если притвориться бессознательным, то хоть пол секунды выиграю, что, кстати, на мое великое удивление, сработало. Я услышал легкое шипение, а затем шаги в нескольких метрах от себя. Слегка приоткрыл один глаз, тот, что был ближе к полу, что дало возможность сделать это максимально скрытно, и заметил, что меня отбросило почти к двери. Клерка не было. Подсобрал всю свою волю и взмахом создал бурю огня вокруг, сжигая бумажные книги и деревянные полки, внося сумбур и бедлам. Одновременно с этим вскочил на ноги, и вместе с тем сплёвывая частички ужина, впрыгнул в дверь. Вынул алый кристалл; дверь заперта. Не давая себе спуска, в панике и гранью какого-то таинственного самообладания, который наступает, когда очень хочешь жить, я побежал, стукаясь об стены. Правда, уже спустя, примерно, пять шагов споткнулся и повалился на землю. Глаза снова привыкли к темноте. Клерк с золотыми в ладони. Отталкиваясь ногами и помогая себе руками, кое-как на ходу принял подобие вертикального положения и со всех ног побежал. Деревянную, спрятанную дверь не открывал, а просто выломал ее, буквально выплескиваясь наружу. Паника и адреналин частично понизились. Я почувствовал боль в боку, дотронулся рукой и понял, что с меня на землю капает кровь. «Это оставляет следы», — почему-то все еще рационально соображая, я нашел тело того несчастного, оторвал у него штанину, прижал к ране, снял его куртку, набросил на себя и поплел дальше, придумывая план действия. Я должен был спрятаться и как-то выбраться из города. Поэтому свернул к нужному кварталу. В ночи, постоянно оборачиваясь по сторонам, и ожидая нового нападения, старался избегать людей, а по возможности принимать спокойную позу и походку, будто просто иду по своим делам. Но никто меня так и не обнаружил, никто не остановил, никто вообще не обратил внимания, насколько это вообще возможно на улицах крупного города после захода светила. Наконец, спустя четверть часа пришел к нужному дому и забарабанил по двери.

— Кто там? — услышал я за нею.

— Максимилиан. Открывай быстрее, — голос с отдышкой получился отрывистым.

— Вы, — глаза осматривали меня откровенно и с удивлением, — что с вами такое случилось? Это кровь?

— Мне нужна помощь. Быстро впусти меня и спрячь.

Ловкие руки подхватили меня и занесли внутрь. Мне дали отвар, что теплом разливался во мне и возвращал саму жизнь; обработали раны и поместили отдыхать.

Наконец, со спокойной душой, в доме тех самых актеров, благодаря мне которые выбелись в люди с того самого бала, я смог позволить себе расслабиться. Они, я уверен, сумеют изменить своими актерскими манипуляциями мою внешность, а затем и вывести из города. Что будет дальше, я не успел еще подумать. Будет время. Спать, меня так тянет ко сну. Нужно возвращать кровь, а затем забрать чужую.

Глава 17. Император

Там, где свет достигает своего горизонта, в тусклости, упершись глазами в одну точку, сижу в углу. Левая рука держит правую, не давая ей сорваться, а зубы прикусили нижнюю губу. Мышцы ног то и дело одергиваются; тело подается вперед, но воля дает оплеуху, держа порыв, и я снова растекаюсь в кресле, все еще в углу. Погасли или погасил все огни, оставив лишь одну одинокую лампу у двери, чтобы уж совсем глаза не одеревенели. И чтобы… не чувствовать будто бы я прячусь ото всех. Чтобы я, император, озаряющий путь заблудшим своим одним только ликом, прятался от кого-то в стыде? — да никогда. «Я только… только, да чтоб меня», — мыслями выругался на себя, потому что понимал — я прячусь ото всех, чтобы они меня не видели таким.

Я все еще в углу.

Сижу здесь уже, наверное, второй час и не могу встать с места, потому что знаю, если сделаю это, сорвусь, и после буду себя истязать да ругать бесконечно, теряя самоуважение. Пришлось приковать себя цепями воли. Как итог, оказался в патовой ситуации: хочу отсюда уйти, но если встану, то не уйду. «Прошу… умоляю… придите кто-нибудь и вытащите меня отсюда. Офелия, Вэлиас, Волкер… хоть кто-нибудь», — захотелось заплакать.

По-прежнему не сдвинулся с угла.

Жутко горела голова. Всякая мысль давалась сложно. В какой же такой момент этот сундук с его содержимым совершил эту власть надо мной? — я, право, не знаю. Сейчас, слыша отзвуки в моей голове из объекта собственного взора, нахожусь в некой душевной лихорадке, весь измываясь изнутри. Но я сам в этом виноват: не нужно сюда приходить и проводить эти часы здесь под покровом полутьмы, прикованный взглядом и вертя круговоротом лишь одну мысль; одно желание.

Сам не заметя, вдруг как бы неожиданно для себя вскочил, и ровным клином замер на месте, предварительно также сделав быстрых два шага. Взгляд уперся в пол, но не под ноги, а у подножья этого рокового сундука, как бы делая для самого себя вид, будто гляжу куда-то в сторону, а все краем задевая его часть. Самообман некий. Наконец, пересилив себя, отвернулся к окну, и какое-то время разглядывал кроны качающихся на ветру деревьев. Гипноз. Дергая пальцами, понял, что ногти совсем уже отрасти. Цепляются друг за друга. Поэтому, отойдя к туалетному столику, взял оттуда приспособление для удаления ногтей — простые щипчики. Приоткрыл окно и сделал дело. Аккуратно, медленно и выверенное каждое действие внесло меня в какой-то транс и на время отвлекло. Снова полюбовался деревьями, прошелся по комнате, и оказался у входной двери. Занес руку над ручкой, но тут же выбросил, как от ожога; затем отвернулся к дальней стене. Поигрался со шторой, дергая и перемещая. Посидел на краю кровати. Избороздил шагами комнату от стены к стене. Опять присел, да снова вскочил на шаг. Словом, делал все, чтобы не подойти к сундуку, а заставить уйти себя не мог, или был не в силах, или просто не хотел, или не находил выхода — смотря как признаться самому себе.