Самат Бейсембаев – Изнанка. Том 2 (страница 19)

Встал, отряхнулся, сориентировался и немного подумав, направился в сторону деревни. Кружил вокруг весь день, но войти так и не осмелился виной тому, сделав предположение. От одной мысли, что я снова встречу ее взгляд полный страха, орудие которому я, меня сковывало. Так я проходил несколько дней. А затем…я просто ушел. Не осмелился, не смог, не нашел в себе сил, и ушел…чтобы покинуть навсегда. Им так будет лучше! Ей так будет лучше!

Снова началась новая-старая жизнь — жизнь в лесу. Слонялся из стороны в сторону, не найдя себе пути.

В один из дней я захворал. Тело изменило мне, став слабым, а разум, раз за разом погружался в небытие. Больной душой — умирает телом. Закончилась съестное, а найти что-то новое не было сил, да и не хотелось. Так, погружаясь в очередной сон, который должен был стать последним, решил все же открыть глаза последний раз и…увидел перед собой человека. Он стоял прямо передо мной, чуть наклонившись ко мне и откровенно разглядывая.

— Что-то ты какой-то страждущий. Но ничего, мы с ребятами тебе поможем. Я, кстати, Рурк! — он говорил что-то еще, но я не услышал его слов, ибо веки опустились, и мир снов снова отобрал меня у этой реальности.

Глава 7. Максимилиан

Новое открытие оказалось для меня неподъёмным в плане охвата мыслями и, к моему большему сожалению, лишило меня спокойствия. Ночью оно расхищало мой сон, а днем концентрацию. Какое только будущее я не рисовал себе в голове, обладай я всеми записями, сохранившимися до нашего времени. Сколько бы тайн, сколько бы всего я мог открыть для себя и, главное, использовать это себе во благо. Мания этих знаний стало для меня своего рода пиратской картой с красным крестиком нахождения сокровищ, которыми я не хотел делиться с кем-либо. Даже с Танулом и Ордигором. Не знаю, что…нет, вру, знаю. Знаю, что эгоизм проявился во мне сейчас. Одна часть во мне, та, что разумна, говорила рассказать им все и испросить совета, вместе решить, что делать дальше, а другая, которая в последнее время проявлялась все больше и больше — параноидальная», — говорила, что нельзя никому доверять до конца, потому как люди иногда вынуждены действовать вопреки тебе. Не потому, что враги, а потому что порой действительность требует того. Коротко говоря, всякое могло случиться. Вот это всякое, что я, опять же, себе воображал не давало мне до конца быть откровенным. И, обратно возвращаясь к эгоизму…скажу так: будь, у кого возможность иметь что-то, что будет принадлежать только ему, стал бы он этим делиться? Да, пока я не достану остальные свитки проку от этого никакого, но лишь только одна фантазия подогревала во мне жизнь, как никогда прежде. Эти лепестки, эти каракули, что я держал у себя в руках, вновь и вновь всплывали перед глазами. Весь этот мир не мог их прочитать, а я мог. Хотя на этом моменте в голову боковыми мыслями пробирался Денис. Он ведь тоже может это прочитать, но от академии он далеко, а от императорской библиотеки еще дальше. И, признаюсь честно, меня это вполне устраивало.

Сейчас, лежа в кровати перед сном, который как должно имел место быть пару часов назад, мой мозг лихорадочно рисовал будущее, где я в становлении своего могущества, и, не устрашусь этого, даже представлял себя в роли императора. А что такого? Сотни королей теряли короны, сотни императоров теряли трон, сотни шахов, царей, султанов и прочие были смещены другими, и начиналась новая династия. Династия Луциев — звучит сильно!

В какой-то момент, утопая в дебрях мыслей и дойдя до такого, что губы невольно шевелились, придумывая всякие пафосные фразы, я одернул себя и вернулся к реальности, где мне предстояло как-то решить задачу, как получить эти заветные свитки. Или не свитки. Не знаю, почему я их так охарактеризовал. В общем, перво-наперво мне необходимо было закончить академию и, не стыдясь этого, попросить самого архимага куда-нибудь меня пристроить. Как это прозвучало…непристойно, уязвив мою гордость. Но для достижения целей порой приходиться вести переговоры с совестью и просить ее молчать. Теперь новый вопрос: как закончить академию, выражаясь языком моего мира, экстерном? Ответ на этот вопрос думаю можно получить у человека изнутри.

— Зачем тебе это вдруг понадобилось? — бросил Ордигор мне, когда я задержался у него в классе после занятия. Обычного занятия.

— Помнишь императорский бал, куда меня пригласили? Там я имел возможность познакомиться с определенными людьми. Банкиры, проще говоря — Бальмены, — услышав эту фамилию, он дернул бровями и сложил губы в знак одобрения. — Так вот, хочу начать воплощать наш план, и, рассудив, что легче будет это делать с деньгами, и, посуди сам, где их брать, как не в банке, который к тому же самый крупный в империи, — ответил я заранее приготовленным ответом.

— Резонно, — кивнул он, немного подумав. — Что до твоего вопроса, то есть такая возможность, но прибегают к ней крайне редко. Риск слишком велик.

— Какие могут быть риски? — не предполагал я, что может быть такого.

— Тебе предстоит дуэль.

— Насмерть что ли?

— О, нет, нет. Дуэль на время и без смертельного итога, как правило. Тебе предстоит сразиться с другими выпускниками, а затем еще и с одним из магистров. Нет, это, скорее всего, буду не я. Мы имеем право на отказ, но ведь кто-то и согласиться.

— Тогда в чем риск? — все же недоумевал я.

— Никто не любит выскочек. От случая не застрахуешься. Тем более ты. Я слышал, что у тебя уже появились недоброжелатели.

— Пустяки, — отмахнулся я.

— И все же я тебя предостерегаю.

— Это все?

— Нет, перед этим ты предстанешь перед советом. Будет, своего рода, дискуссия, посредством чего они определят, насколько ты готов.

На этом наш небольшой диалог не закончился, но и рассказывать его нет смысла, так как не касался чего-то важного, о чем можно было бы упомянуть.

Началась, если передать в точности, возня. Кто сказал, что, сменив мир, вы избавитесь от бюрократии? Когда Данте писал свою «Божественную комедию» он забыл включить в свой список истязаний именно это. Все началось с канцелярии академии, где я должен был получить все необходимые формы для заполнения, которых оказалось множественное количество, и, соответственно, кое-какие моменты были мне не понятны, порождая собой вопросы. Вопросы, которые я незамедлительно уточнял тут же, и был встречен, кто бы этому удивился, меланхоличным равнодушием. Женщина средних лет, с кучерявыми волосами и мелкими кругленькими очками, за стеклом которых скрывались глаза, смотрящие на весь этот мир, как на помеху ее скромных мыслей, обитающих в ее голове, отвечала мне через силу, будто бы я насильно ее посадил в это кресло и заставлял делать так ей ненавистную работу. Несколько раз я впадал в уныние и достигал грани бешенства, потому как в некоторых местах допуская ошибки, которые, замечу, не так уж и влияли в целом на результат заполнения, и все же был отворен назад. Пройдя несколько попыток, всякий раз встречаясь с безразличием и безучастием, наконец, пройдя все стадий принятия неизбежного, я смиренно и, главное, исправно выуживал из нее ответы, в то время максимально тонко фигурируя своим тембром, интонацией, очень внимательно, при этом, следя за ее мимикой, и всячески благодарствуя судьбе и всем тайным силам, если они есть, получил желаемое. Далее первый шаг после предисловия для достижения цели начался с совета учеников (оказывается, такой существует), где я должен был испросить, даже сказал бы вымолить, выставить против меня дуэлянтов. Умолял я, потому как надменное лицо, выражусь резковато, осла, который чудом выдавал себя за ученика, всем своим видом делало мне будто упущение. Спустя пару тяжелых вздохов, со словами «ну ладно, хорошо», — он пообещал мне поднять этот вопрос на их, опять же согласно его словам, великом собрании. Пять дней, пять нестерпимых дней я ожидал, пока они, видите ли, не соблаговолят обратить на меня внимание, и только по истечении этого срока, наконец, дали положительный ответ. И то сообщили это, как я уже сделал выводы, максимально пренебрежительным видом. Вся моя уязвленная гордость просто вопила внутри и кричала, чтобы на предстоящей дуэли я выбил из них весь дух. Я молил, не зная кого, но, в целом, молил провидение послать мне в дуэлянты именно этого из числа совета учеников академии. Получив их согласие, я теперь мог приступить собирать, звучит тавтологически, согласие магистров. Я должен был обойти каждого, и если некоторые просто услышав пару моих объясняющих фраз, тут же ставили «галочку» в соответствующем месте более даже не интересуясь мной или же, наоборот, желая удачи, то некоторые, как этот преувеличенно важный старикан, с проплешиной на голове, всячески тешил собственное самолюбие, показывая, какой он, видите ли, достопримечательный.

— У вас здесь неразборчивым почерком написано, — ткнул он пальцем на листок.

— Это не мой почерк. Один из магистров так расписался, — ответил я ему.

— И все же вы должны были проконтролировать. Вы только представьте, когда вы будете сдавать все эти бумаги в канцелярию, то, как им понять, что же здесь написано?

— Полагаю, что даже оставь свою подпись курица своими кривыми когтями, то можно логически понять, что в том месте, где росчерк пера ставиться только согласие. Поэтому, думаю, они там с легкостью разберутся.