Салли Хэпворс – Моя любимая свекровь (страница 40)

– Это был он, – тихо говорит она Ахмеду. – Определенно он.

Ахмед остается рядом с женщиной, а Джонс проходит еще несколько шагов к нам.

– Что-то случилось? – спрашивает Олли.

– Мы только что снова опрашивали соседей, – говорит Джонс. – Пытались выяснить, кто последним видел вашу мать перед смертью.

Она оглядывается через плечо на женщину в спортивном костюме, на женщину, которая смотрит на Олли, но не в лицо, как будто боится встретиться с ним взглядом. Как будто нервничает при виде Олли.

– Это был он, – повторяет женщина уже громче.

– О ком вы говорите? – спрашиваю ее я.

– Я живу через дорогу, – отвечает она. Мне она в лицо смотреть вполне готова. – Я собиралась на пробежку… ну… на прошлой неделе, в тот же день, когда убили Диану, и видела, как он, – она тычет пальцем в Олли, – проходил в ворота.

– Вы были здесь, Олли? – спрашивает Джонс. – В тот день, когда убили вашу мать?

Олли озадаченно качает головой:

– Нет.

– Да были же. Это были вы. На вас были темно-синие брюки и клетчатая рубашка. – Тут женщина старательно кивает, словно убеждает в этом саму себя. – Синяя с белым!

– Вы, наверное, его с кем-то перепутали, – говорю я. – Или, может быть, вы видели Олли в другой день?

И то и другое – вполне разумные объяснения. Кроме того, внешность у Олли не слишком приметная. Высокий, среднего телосложения, каштановые волосы. Было бы легко отмахнуться от утверждений соседки, и именно так я и делаю. Пока в голове у меня не вспыхивает некая картинка… Олли возвращается с работы в день смерти Дианы.

На нем темно-синие брюки и сине-белая клетчатая рубашка.

40

ЛЮСИ

ПРОШЛОЕ…

– Шшш, – шепчу я детям, когда мы входим в дом Дианы и Тома.

Конечно, мои увещевания впустую. Невозможно заглушить шум детских подошв по мрамору, Арчи с Харриет несутся по комнате, звуки от кроссовок – как шлепки.

Теперь мы сами открываем себе дверь. У меня такое чувство, что Диана от этого не в восторге, но сейчас ее занимают практические дела, ведь она круглосуточно заботится о Томе, а то и дело открывать дверь – решительно непрактично.

Следуя за детьми, я качу коляску с малышкой Эди через весь первый этаж. С тех пор как Том прикован к креслу-каталке, вся жизнь в доме сместилась на первый этаж. Вообще говоря, мне так больше нравится. Когда тут внизу стало больше мебели, дом кажется заполненным, в нем возникает ощущение уюта, которого ему не хватало раньше. Кроме того, до всего теперь ближе. Если позвать кого-то, он тебя услышит.

– Это мы, – говорю я, когда мы входим в заднюю комнату.

Кресло Тома – у стола. Сидя рядом с ним, Диана вслух читает газету, но останавливается, чтобы обнять Арчи и Харриет, которые бросаются к ней в полном самозабвении.

– Обнимите дедушку, – приказывает она.

Они неуверенно смотрят на нее, и она кивает, мол: «Ну же!» Теперь они его немного боятся. Его руки скрючены, голова опущена. Его трудно понять, но он полон решимости продолжать говорить. Я думаю, это замечательно, но детей это раздражает, они теряют терпение или, что еще хуже, говорят что-то грубое.

«Дедушка плюется», – может ляпнуть Харриет. Или: «А что у дедушки не так с головой?»

– Дедушка тебя слышит, – говорю я фальшиво-веселым голосом.

Но, в отличие от меня, Диана не собирается ничего затушевывать. Пару недель назад она попросила Арчи и Харриет представить себе, каково это, когда хочешь что-то сказать, а тебя никто не слушает. Через несколько минут Арчи пришел ко мне и сказал, что всегда будет слушать дедушку, и, к его чести, с тех пор он очень терпелив. Харриет не проявила такого сочувствия, заявив, что не понимает, почему бы ему просто не смотреть телевизор, зачем трудиться с кем-то разговаривать. Я колеблюсь между пониманием того, что она всего лишь ребенок, и чувством ответственности за то, что однажды Харриет окажется в большим мире и будет навязывать свое мнение любому, кто будет слушать.

Конец близок. Тома уже несколько раз то клали в больницу, то выписывали – из-за самых разных болезней: инфекция верхних дыхательных путей, проблемы с дыханием, боли и общая слабость. Диана постоянно в движении: кормит Тома, возит его в кресле, дает ему лекарства. Она звонит врачам и медсестрам, дает указания, договаривается. Она словно бы стала продолжением его: стоит ему только взглянуть на нее, как она вскакивает со стула и начинает ухаживать за ним.

Болезнь Тома временно положила конец семейным проблемам. Мы все действовали как единая слаженная команда: возили его на приемы к врачам, мотались по городу за различными приборами, предназначенными для того, чтобы сделать его существование чуть более комфортным. Но у всех разбито сердце. У меня разбито сердце. Я не могу понять, как эта семья выживает без него.

Я наблюдаю, как Диана то и дело вытирает слюну, скапливающуюся у него в уголках рта. Она что-то говорит ему, и вокруг его глаз собираются морщинки, губы кривятся, и я знаю, что он пытается улыбнуться. Когда Том умрет, мы будем безутешны, но для Дианы все обернется намного хуже. Не знаю, что с ней будет. Не знаю, как она будет жить дальше.

41

ЛЮСИ

НАСТОЯЩЕЕ…

– Олли арестован? – спрашивает Нетти.

Она сидит на полу в моей гостиной, окруженная деталями из конструктора «Лего», пока Патрик развлекает детей игрой в пятнашки, которая подразумевает лужи раскаленной лавы и подушки, на которые нужно вставать, чтобы не обжечь ноги. Когда соседка в тренировочном костюме опознала в Олли того, кто приходил в дом Дианы в день ее смерти, а Джонс сказала, что она хочет поговорить с Олли в участке, я позвонила Нетти, чтобы узнать, может ли она помочь с детьми. (Я бы никогда не попросила ее об одолжении для себя, но я знала, что к детям Нетти непременно приедет и мне определенно нужна ее помощь.)

– Нет, он просто должен ответить на какие-то вопросы. Он скоро вернется.

Но на самом деле я понятия не имею, правда ли это. Когда Олли уезжал с Джонс и Ахмедом, он не был арестован, но откуда мне знать, не арестован ли он сейчас? И я не знаю, вернется ли он через пять минут или через пять часов. Я знаю только, что в день смерти Дианы он был одет в бело-голубую клетчатую рубашку… и что он рано вернулся с работы, хотя и не выглядел больным.

Теперь я задаюсь вопросом, почему так вышло.

Лицо Нетти искажено тревогой. Нетти – младшая сестра, на шесть лет младше Олли, но всегда казалась старшей. И несмотря на наши проблемы, я знаю, что она любит своего брата.

– Ты в порядке? – спрашиваю я ее, и на глаза ей тут же наворачиваются слезы.

Расчистив себе место рядом с ней, я опускаюсь на колени.

– Извини.

Достав из-за манжеты бумажный носовой платок, она вытирает глаза.

– Я не знаю, что со мной… просто столько всего происходит.

Я неловко зависаю рядом с ней. Когда-то я в такой ситуации обняла бы Нетти, но отношения у нас уже не те, поэтому я только успокаивающе кладу руку ей на плечо. К моему изумлению, она в ответ обнимает меня за шею.

– Шшшш, – шепчу я. – Все в порядке.

Но ничего у нас не в порядке. Вообще ничего. У меня сердце кровью обливается из-за Нетти. Даже не будь всего остального… Я до сих пор помню боль от потери матери, как будто это было вчера. Мне приходит в голову, что теперь у нас с Нетти есть кое-что общее. Конечно, она старше, чем была я, когда умерла мама, но я сомневаюсь, что во вселенной есть потеря более глубокая, чем потеря матери.

– Извини, – говорит Нетти, отстраняясь назад и вытирая лицо.

– Пожалуйста, не извиняйся.

– Просто… быть здесь. Дети. Игрушки… просто тяжело, понимаешь. Постоянно напоминает о том… чего у меня не будет.

– Чего у тебя не будет?..

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять. Она расстроена не из-за Олли. Она расстроена даже не из-за матери. Ее расстраивает… собственное бесплодие.

Я отстраняюсь от нее.

– Я думала, ты горюешь по матери. Или беспокоишься, что Олли вызвали на допрос.

– Подумаешь, всех вызывали! – Нетти в самом деле отмахивается от меня рукой. – Это все мелочи.

– Мелочи? Разве полицейские не сказали вам о подушке? Разве они не сказали, что Диану, возможно, задушили?

Нетти начинает собирать «Лего», рассеянно складывая детали в коробку.

– Я думала, что на этом этапе моей жизни, – говорит она срывающимся голосом, – пол у меня будет усеян «Лего». И обои в каракулях. Я думала, что буду проводить выходные на школьных карнавалах и уроках балета. У тебя есть все, чего я хочу, Люси.

Я смотрю на нее. Внимательно смотрю. Физически она прямо передо мной, но эмоционально – где-то в ином месте. Мне приходит в голову, что она уже какое-то время в том ином месте.

– Я, правда, думала, что ты мне поможешь, – говорит она и заливается слезами.

– Нетти…

Углом глаза я ловлю движение в глубине комнаты, слышу шаги Патрика. Что-то подсказывает мне, что он уже какое-то время там стоит.

– Думаю, мне следует отвезти Нетти домой, – говорит он.