Салли Хэпворс – Моя любимая свекровь (страница 37)

1970 год

Когда Олли было четыре месяца, я устроилась на работу в кинотеатр «Стар» в Ярравилле. Для той местности «Стар» был верхом роскоши, а потому по субботам вечером бывал набит битком. Уникальной для кинотеатра была «детская зона», где расставляли рядком детские коляски с малышами и каждой присваивали номер. Если ребенок начинал плакать, его номер проецировали на экран, и мать приходила и забирала его. Олли был одним из таких детей. Я принесла его в корзине, так как у меня не было коляски, и если он плакал, что случалось редко, кто-нибудь приходил и находил меня в буфете.

Как и предсказывала Мередит, я сообразила, как найти работу и одновременно присматривать за Олли. Я сама удивилась, насколько приятно было почувствовать, что я на такое способна. Я еще не встала окончательно на ноги, я не платила за жилье Мередит, и я все еще спала в ее сарае, но я начала вносить свой вклад в оплату счетов и еды. Для начала я работала по вторникам и субботам. По вторникам было многолюдно, а по субботам все места были заняты. Я сновала между билетной кассой и буфетом, пока фойе заполнялось зрителями. Я и раньше бывала в «Стар», но в качестве зрительницы, а работать там – совсем другое дело. Это мне гораздо больше нравилось. Я словно была за кулисами шоу или имела пропуск за сцену на концерт. Время от времени я видела знакомых, но они меня не замечали. Я существовал в другом для них мире. Иногда они смотрели прямо на меня, но все равно не видели.

Я носилась по оживленному театру, светом фонарика указывала, куда кому садиться, приносила попкорн. Как только все оказывались в зале, я часто ходила в детскую комнату и смотрела на череду детей в колясках. Глядя на них, трудно было не думать о детях девочек из Орчард-хауса. Их тоже, наверное, выкладывали в ряд, например, в больничной палате, пока кто-нибудь не заберет их домой. Ни одна из девушек не верила, что у нее есть выбор. Жаль, что я не могу вернуться и сказать им, как они ошибаются.

Во время фильма, если я слышала детский плач, я несколько минут пыталась успокоить малыша и только потом относила номер в проекторную, чтобы его высветили на экране. В девяти случаях из десяти мне удавалось. Олли всегда спал, даже тогда он был моим простым, всем довольным мальчиком.

Однажды вечером, когда я присматривала за детьми, минут через двадцать после начала фильма из кинозала вышел молодой человек. Я бросилась к киоску, к которому он явно направлялся.

– Только попкорн, пожалуйста, – сказал он.

– Маленький, средний или большой?

Молодой человек моргнул, глядя мне прямо в лицо. Я не сразу узнала в нем Тома Гудвина, водопроводчика, который пару раз бывал в доме моих родителей. По словам моего отца, он был хорошим работником.

Никто не назвал бы его красивым, но у него были ясные голубые глаза, хорошая стрижка и замечательная улыбка. Роста он был невысокого и даже не попытался скрыть, как заинтригован, что застал меня за прилавком в киоске в Ярравилле.

– Я тебя знаю, – сказал он.

– И я тебя знаю. – Я улыбнулась. – Том, верно?

Он склонил голову набок. Я прямо-таки видела, как у него в голове крутятся шестеренки.

– Что ты здесь делаешь?

– А на что это похоже?

– Я давненько тебя не видел, – сказал он наконец.

Я верно расценила фразу: это был вопрос. Именно по этой причине моим первым порывом было ответить неопределенно. На языке у меня вертелось: «Я была занята» или «Я на некоторое время уезжала в Европу». Но я прогнала эти фразы. Внезапно я поняла, что имела в виду Мередит, когда говорила о свободе, когда нечего терять.

– Я уехала, чтобы родить ребенка.

Мне понравилось, что Том не попытался скрыть удивление. Он моргнул, долго и медленно, потом снова моргнул. Он даже сделал шаг назад. Я была уверена, что его удивило не то, что это случилось, а то, что я призналась.

– У меня мальчик, – сказала я. – Оливер. Он вон там, в корзине.

– То есть… прямо здесь?

К моему удивлению, Том пошел в детскую зону и заглянул в корзину Олли.

– Этот малыш? – Он смотрел на него сверху вниз, и его лицо на глазах смягчалось. – И… твоя семья…

– Просто в восторге.

Я рассмеялась, и Том удивил меня тем, что засмеялся в ответ. У него был отличный смех. Раскатистый, сердечный смех, который исходил словно бы из самого нутра.

– Так на что же ты живешь?

– Я живу в сарае в Спотсвуде, на заднем дворе опальной кузины моего отца. Я готовлю и убираю для нее. И здесь я кое-что зарабатываю.

Он нахмурился.

– Ты шутишь?

– Боюсь, что нет. Но не беспокойся обо мне, у меня все хорошо. Очень хорошо, вообще-то.

Я взглянула на часы. Я слишком заболталась. До антракта мне нужно было навести порядок в фойе. Схватив контейнер с попкорном, я сделала Тому большую порцию.

– С тебя доллар, – сказал я ему.

Он полез в карман, вытащил пригоршню мятых банкнот и протянул мне, даже не взглянув на них.

– Тебе лучше вернуться в зал. Ты пропустишь фильм.

Он слегка дернулся, оглядываясь через плечо, как будто забыл, где находится. Затем он снова посмотрел на меня и улыбнулся самой лучшей улыбкой, которую я когда-либо видела.

– Проблема в том, что я не хочу пропустить то, что происходит здесь.

37

ЛЮСИ

НАСТОЯЩЕЕ…

Поминки – всегда любопытное мероприятие, как, впрочем, и любое другое, когда смешиваются дела семейные и алкоголь. Когда с похорон Дианы я прихожу в «Полумесяц», Олли с пивом в руке выглядит уже более расслабленным, иногда даже посмеивается над чьей-нибудь фразой. Футбол по телевизору на заднем плане также создает своего рода нормальный фон для ненормального события.

Нетти тоже кажется более собранной, чем на похоронах. Она сидит на веранде «Полумесяца» с Эди на коленях, через две соломинки они пьют из бокала что-то вроде розового лимонада. Я рада, что наша с ней ссора не распространяется на моих детей. О Нетти можно сказать что угодно, но она преданная тетя. Мне нужно любить ее за это.

Патрик осушил по меньшей мере полдюжины кружек пива с тех пор, как я приехала на добрый час позже всех остальных, и, надо сказать, он выглядит немного потрепанным. Думаю, я не могу его винить. Я бы тоже не отказалась от пары кружек, но, учитывая, что приходится ловить и останавливать бегающих детей и выгонять их из-под столов, шансов у меня немного. Харриет и Арчи сбросили обувь и бегают по полам, где грязь вкупе с пролитыми напитками превратилась в клейстер. Скоро кто-нибудь разобьет стакан, кто-нибудь из детей наступит на него, и мы все отправимся в больницу. Вообще-то было бы облегчением выбраться отсюда.

– Привет, – говорю я Олли, обнаружив его у бара.

У него стеклянный взгляд человека, выпившего несколько кружек пива, и он кажется мрачным, но ведь сегодня похороны его матери.

– У тебя все в порядке?

«Помимо того, что это похороны твоей мамы, твой бизнес разваливается и мы разорены?» – хочется спросить мне.

– На самом деле, – говорит он, – я как раз думал, какую скверную сегодня сказал надгробную речь.

– Не такую уж и скверную.

Он склоняет голову набок.

– Да ладно.

Я обнимаю его за талию.

– Послушай, Дианы же тут нет, чтобы ее раскритиковать. Просто отпусти. Все было нормально.

Он открывает рот, чтобы ответить, но нас прерывает пожилая пара, пришедшая попрощаться. В то же время Харриет приходит сказать мне, что «Эди намочила штаны и тетя Нетти спрашивает, есть ли для нее запасные трусы».

– Я разберусь с трусами, – говорю я Олли.

Следом за Харриет я пробираюсь через толпу, поворачиваясь боком, чтобы протиснуться мимо людей. Мы с Харриет выходим на веранду, где Эди стоит совершенно голая, если не считать пары золотых сандалий. Подвыпившие взрослые улыбаются. «Как мило». Присев на корточки рядом с ней, Нетти вытирает ей ноги бумажными полотенцами. В этой сцене столько материнского, что я застываю как вкопанная. Мне приходится напомнить себе, что Эди – моя дочь, что я ее мать.

Звон ложки о стекло привлекает всеобщее внимание, и когда я поворачиваюсь, то вижу, что Олли взгромоздился на стул. Оставив Эди с Нетти, я стремглав бегу обратно в зал. Что за черт?

– Прошу всеобщего внимания, – произносит мой муж, когда я проскальзываю внутрь.

В зале воцаряется тишина, и я чувствую, как внутри у меня все сжимается. Олли – не из тех, кто произносит импровизированные речи, он из тех, кто планирует, репетирует, читает по заметкам. Я оглядываюсь в поисках поддержки, но вижу только Нетти, которая все еще снаружи и занимается Эди. Патрик стоит достаточно далеко у бара.

– Извините, что отвлек вас от выпивки и разговоров, – начинает он. – Я просто чувствую, что сегодня не все сказал о маме.

Один за другим люди шепотом заканчивают разговоры и поворачиваются к Олли. Взяв у проходящего мимо официанта бокал шампанского, я опрокидываю его залпом.

– Дело в том, что мама не была самым теплым и милым человеком на свете. На самом деле она была требовательной и жесткой. Если надо было убить паука или грызуна, угадайте, к кому мы шли? Я дам вам подсказку, это был не папа.

По залу разносится мягкий шорох смеха. Это меня немного успокаивает.

– Когда мы были маленькими, всякий раз, стоило нам присесть, мама давала нам мешок с одеждой для новорожденных, которую пожертвовали ее организации, и заставляла нас сортировать ее по размерам. Обычно мы ныли и протестовали, а она говорила, мол, в любой момент готова забрать у нас нашу одежду и заставить носить пожертвованные вещи, и посмотрим, как тогда мы запоем относительно помощи. – Тут голос Олли прерывается. – Помню, как однажды сложил маленькую белую вязаную кофточку и положил ее поверх груды одежды для новорожденных. Мама заметила ее и выдернула из кучи, сказав, что она в пятнах. Я сказал ей, что ее, вероятно, возьмут в любом случае, а она возразила: «Моя задача – не давать им то, что они возьмут в любом случае. – Олли идеально воспроизводит интонации Дианы. – Моя задача – дать им то, чего они заслуживают».